В том числе и те, которые придумал и внедрил я.
— И что потом? — спросил я робко. — Если уж процесс начался? Разве не нужны нам более квалифицированные специалисты?
Глеб Модестович кивнул:
— Нужны.
— Их можно получить, — сказал я с жаром, — не прибегая к дополнительным вливаниям средств! Не строя новых университетов, не делая чего-то особого!.. Мы можем разработать особую программу… надо только продумать хорошо. Мы сумеем убедить гораздо больший процент учиться хорошо!
Я говорил сумбурно, скомканно, даже сам уловил, что надо убеждать людей, а не процент, но языковые огрехи — ерунда, главное, чтобы ухватили суть. И разрешили этим заняться, потому что на разработку новой идеи — как заставить учиться намного охотнее — потребуется немало времени. Даже не знаю сколько.
Они переглядывались, я снова уловил странное смущение, витавшее в кабинете. И все более усиливающееся. Глеб Модестович отводил глаза, Цибульский смотрел на меня со странной застывшей улыбкой, только Жуков поерзал и проговорил с отчетливо прозвучавшей виноватой ноткой:
— Евгений, уверяю вас, все продумано. Вам не случайно… э-э… дали понять, что это мы уже проходили.
— Но, может быть, — возразил я, — не нашли решения?
Он покачал головой.
— За пять лет нашли бы. Дело в другом…
— В чем?
Вопрос сорвался с языка прежде, чем я его прикусил, неприлично вот так требовать ответа. По губам Глеба Модестовича пробежала одобрительная улыбка, мол, давай, Цибульский, выкручивайся, а тот развел руками.
— Евгений, пока прошу только поверить. Вы поднимаетесь по ступенькам служебной лестницы так быстро, что я не сомневаюсь…
Он сделал паузу, глядя мне в глаза строго и значительно, а Жуков, менее склонный к драматургии, досказал простым языком улицы:
— Скоро, Евгений, все узнаете. Просто не сорвитесь раньше.
Я вышел из кабинета Глеба Модестовича на подгибающихся ногах. В лицо пахнуло свежестью из распахнутого окна, я подставил лицо ветерку и ощутил, что капельки влаги на лбу превращаются в пар.
Ни фига себе, поворот. Ожидал всего: непонимания, недостатка средств на такую титаническую программу, невозможности выделить на разработку множество людей, — ко всему был готов и запасся контраргументами, но вот такого, мол, то, что вы сейчас рассматриваете, дорогой Женечка, мы уже давно прожевали и выкакали… нет, этого не предусмотрел.
С какими покровительственными усмешками рассматривали меня свысока! Мол, мы все это давно прошли, а вот оно только-только вышло на эту тропку, зеленое, как молодой лягушонок, таращит глаза в удивлении и спешит сообщить о своих открытиях.
Черт, опозорился так, что спина горит, будто отхлестали плетью. Уже начал гордиться, что вот я какая круть, судьбами народов кручу-верчу, а на самом деле — нуб из нубов. Со мной даже не разговаривают всерьез. Только что по головке не погладили! Но сказали ясно: иди, мальчик, играйся в своей песочнице. Вот когда подрастешь…
Страх накатил внезапно, я зябко передернул плечами, еще не понимая, в чем дело, потом сообразил, что только на мгновение допустил мысль о настоящем могуществе этих людей, и уже это обрушило весь Ледовитый океан на голову. Уже сейчас я меняю взгляды, устои и даже стремления как отдельных слоев общества, так и целых народов. А кто там… на вершине?
В коридоре меня нагнали двое из новеньких сотрудников, Чернов и Уваров, я слышал топот, но оборачиваться не стал, а Чернов забежал вперед и сказал просяще:
— Евгений Валентинович, нам спущен план снизить напряженность среди молодежных групп Москвы на три процента, а мы набрали только два с половиной!
— И что? — огрызнулся я, еще чувствуя унижение от разговора с более продвинутыми, чем я, товарищами по организации.
Уваров молчал и смотрел на меня с надеждой, а Чернов сказал заискивающе:
— Говорят, вы просто гений по молниеносному придумыванию вариантов!
— Ну да, — сказал я саркастически, — только эти варианты чаще бьют меня по морде…
— Ну, а сейчас ударят нас, — сказал он с готовностью.
Я пожал плечами.
— Ладно, попробуйте пропихнуть законопроект насчет снижения возрастного ценза для голосования.
Чернов удивился:
— Куда уж снижать, если сейчас шестнадцатилетние сопляки уже решают, кому быть президентом?
— А что шестнадцатилетние? Сейчас и двадцатилетние такие же… ну, пусть не круглые идиоты, но пока еще у них нет мудрости и опыта, чтобы понимать, что для страны лучше, а что хуже.
— Так зачем же?
— Тинейджеры полагают, — объяснил я, — что все уже знают и что судить могут обо всем. Мол, ума и мудрости уже хватает. Не будем спорить, подтвердим! Зато у них накал политических страстей снизится… дай-ка подсчитаю… ага, на целых два с половиной процента!
Чернов спросил с недоверием и надеждой:
— Так много?
— Проверь, — предложил я.
Он покачал головой.
— Нет-нет, верю. Говорят, ваша интуиция точнее любых расчетов. Что ж, иногда и полпроцента спасают от социального взрыва, а два с половиной… гм…
А Уваров сказал осторожно:
