С другой стороны, нужно четко разделять приехавших в Москву и так называемых «коренных москвичей». Обычно это самая что ни есть шушера, у них нет ни ума, ни таланта, ни силы воли, живут только за счет квартир и дач, которые им оставляют умирающие бабушки, а при системе «айн киндер» на каждого коренного в каждом поколении освобождается две-три квартиры и дачи. Таким образом, «коренные» одну квартиру продают, две сдают в аренду, а в одной живут, так что работать им просто нет необходимости. Но и те немногие, что работают, работают спустя рукава, хотя должности у них нередко нехилые, правда, за счет родни, что устроилась повыше. Да и то эта родня обычно некогда приехала из провинции, пахала день и ночь, отказывала себе в стакане молока, но карабкалась по служебной лестнице.
Словом, придется прежде всего проводить некую сегрегацию. «Коренных москвичей» — направо, приезжих — налево. Коренным сделать комплимент, а среди приезжих отобрать самых толковых и работоспособных. Первый барьер они преодолели еще тогда, когда решились оставить свою насиженную работу на местах и прибыть в Москву, где начинать приходится почти всегда с нуля, на что не соглашаются другие, не менее талантливые, но без нужной отваги. А эти приехали, работали сперва черт-те где, но пробились, получили, сумели, теперь работают по своим темам и быстро поднимаются по служебной лестнице, тесня «коренных» и вызывая их злобу.
Правда, трудности ими казались до момента, пока я не вспомнил, что вообще-то знаю всех специалистов в области социального моделирования, стратегических исследований новых проблем, футурологов и вообще всех более-менее значимых социологов.
Я припарковался у входа, охранник выскочил из здания и открыл дверь машины, а когда я вышел, браво отдал честь. В коридоре блондинка вскочила и вытянулась, хотя не смогла удержать расплывающиеся в улыбке губы.
В холле вся команда во главе с Глебом Модестовичем высыпала навстречу с плакатом: «Добро пожаловать, шеф! Поздравляем с апом! Не будь строгим!»
— Буду, — сказал я, пожимая руки и отвечая на объятия. — Всех согну в бараний рог. Я зверь лютый и алкающий крови.
— Молодые, — поддакнул Жуков, — всегда злые.
— Давайте в большой зал, — сказал я. — Ничего нового не скажу, сами знаете, зато охотно послушаю вас.
— Вы правы, шеф! Надо всем пощупать мускулы и посмотреть зубы.
Странно чувствовал себя, оказавшись во главе более огромной фирмы, чем я ее считал раньше, но в то же время понимаю, что я обогнал здесь всех в работе, в количестве внедренных в жизнь предложений, идей, проектов и потому могу лучше направить общую интеллектуальную мощь.
Эмма дважды приносила кофе и печенье. Я заслушивал всех по очереди, под столом едва не щипал себя, чтобы увериться в реальности: передо мной отчитываются в проделанной работе те, на кого я совсем недавно смотрел снизу вверх. Последним отчитывался Глеб Модестович, я страшился встречаться с ним взглядом: он не только старше меня в два с половиной раза, его жизненный опыт просто невообразим, в то время как я поневоле больше ориентируюсь на интуицию и догадки.
В заключение Эмма внесла шампанское, быстро разлили, Глеб Модестович предложил осушить за мои быстрые апы. Все с энтузиазмом и дикарским весельем выпили, пошел быстрый, живой и немного бестолковый общий разговор, когда все свои, никто ничего не скрывает и не стесняется промахов.
И все-таки говорили о работе, все в нее влюблены, никто о бабах, что немыслимо в других «нормальных» компаниях, а Цибульский сказал весело:
— А вот сегодня наткнулся в инете! Прекрасный стишок про гамельнского крысолова. Жаль, не запомнил, а то бы прочел вам… Там, типа, этот крысолов идет по странам, и все дураки и гады идут за ним: ворье, жулье, хамье, бандиты, бабники, жиголо, бомжи, футболисты и фанаты, сутенеры, шлюхи, политики, демократы, спортсмены…
Арнольд Арнольдович сказал с неудовольствием:
— Я читал этот стих, но ты что-то вписал в строй идущих за крысоловом слишком уж много народу. Не было там ни спортсменов, ни демократов…
Жуков сказал весело:
— Да ладно тебе придираться! Пусть будут. Все равно не понадобятся после Дня.
— И в Ноев ковчег их не возьмут, — вставил Цибульский.
Глеб Модестович крякнул и строго посмотрел на Цибульского. Тот сконфузился и быстро-быстро начал рассказывать свеженький анекдот про блондинку, что ехала без номера, и гайца, который взялся ей прикрутить номер.
Но Жуков, ничего не замечая, произнес с удовольствием:
— Хорошо сказал! С чувством. Все дураки и лодыри чтоб за крысоловом в море…
— Наболело, — заметил Орест Димыч знающе. — Всех достала эта мразь…
Арнольд Арнольдович возразил:
— Ну почему сразу мразь? Нормальные люди. Это же за таким крысоловом уйдет девять десятых человечества!.. Да и те, кто останется, не преступившие законы только потому, что трусят нарушать, а в душе такое же говнецо. Это мы, с их точки зрения, — какие-то придурки. Разве не во всех анекдотах профессора оставляет в дураках ленивый студент, а пьяный слесарь-водопроводчик оказывается вообще умнее и круче всех на свете?
