— Нибаль-и-Милькары в изгнании. Один мой предок назвал Франко леваком. Тому это не понравилось. Поди знай почему, но его враги тоже на нас за это в обиде.
— С политической точки зрения современная Франция вам подходит?
— Нет. В идеале меня бы устроила монархия с феодально-вассальным режимом. На Земле такого не существует.
— Вы не думали отправиться на другую планету? — спросила Сатурнина, развеселившись.
— Конечно, — ответил дон Элемирио совершенно серьезно. — В двадцать лет я не прошел тесты НАСА по причинам физиологического свойства. Это особенность грандов: у нас слишком длинный кишечник. Отсюда продажа индульгенций.
— Я что-то не улавливаю причинно-следственной связи в вашей истории.
— Испанские угрызения совести труднее переварить, учитывая длину кишечника грандов. Продажа индульгенций облегчила немало пищеварительных проблем. Короче, отправиться в космос я не могу. Поэтому сижу в Париже.
— Но продажа индульгенций в Париже не практикуется, дон Элемирио.
— Ошибаетесь. Каждое утро я плачу несколько дукатов моему духовнику, который отпускает мне грехи.
— Это ж можно озолотиться!
— Прекратите зубоскалить, а то я теряю нить рассказа. На чем я остановился?
— На женщинах. У вас с ними трудности, потому что вы слишком знатны.
— Да. Любой союз был бы мезальянсом. Поэтому я отказался от женитьбы. А между тем в светском обществе женщины надеются заполучить мужа.
«Он говорит серьезно», — подумала Сатурнина.
— Вот почему я предпочитаю сдавать квартиру. Квартиросъемщицы не надеются, что вы на них женитесь. Они и так живут с вами.
— Не очень по-католически то, что вы говорите.
— Действительно. Мой священник берет с меня много дукатов за этот грех.
— Вы меня успокоили. Кстати, вас не смущает, что я простолюдинка?
— Для Нибаль-и-Милькаров все, кто не принадлежит к их роду, простолюдины. Я однозначно предпочту такую простолюдинку, как вы, всем этим самопровозглашенным аристократам, которых полно во Франции. Даже трогательно, когда эти люди рассказывают вам, что их предки сражались при Азенкуре или Бувине.[3]
— Тут я с вами согласна. Но сами-то вы можете предъявить что-то получше?
— Нибаль-и-Милькары ведут свой род от карфагенян и Христа. Согласитесь, это не то что какое-то жалкое сражение во Франции.
— От карфагенян — еще куда ни шло. Но от Христа — вы уверены?
— Не все знают, что Христос был испанцем.
— Разве он не был галилеянином?
— Можно родиться в Галилее и быть испанцем. Возьмите меня — я родился во Франции, однако более испанца вы не найдете, кроме разве что Христа.
— Как-то все это туманно…
— Ничего подобного. Поведение Христа — самое испанское на свете. Это Дон Кихот, только лучше. А вы же не станете отрицать, что Дон Кихот — архи-испанец.
— Я и не отрицаю.
— Ну вот, возьмите каждую черту Кихота и помножьте на пятнадцать — получите Христа. Христос придумал Испанию. Вот почему Нибаль-и-Милькары — чемпионы христианства.
— А какое отношение имеют ко всему этому квартиросъемщицы?
— Они — те простые женщины, которых, как Дульсинею Тобосскую, я удостаиваю своим интересом, хотя это всего лишь деревенские девки.
— Деревенские девки? Допустим. Почему же вы проявляете интерес к деревенским девкам, вместо того чтобы выбрать достойную партию?
— От достойных партий мне тошно. Как можно возомнить себя ровней Нибаль-и-Милькару? Я предпочитаю случай подобной претензии. Святой случай по милости своей всегда посылал мне женщин, желающих снять квартиру.
— Но среди пятнадцати кандидаток по крайней мере одна знала вашу родословную.
— Все ее знали. Я выбрал неосведомленную.
— Неосведомленную? Теперь уже нет.
— В самом деле. Я был настолько честен, что предупредил вас.
— А если я уйду?
— Воля ваша.
— Я не уйду. Я вас не боюсь.
— Вы правы. Я достоин доверия, как никто, кого я знаю.
— Странный ответ. Люди, объявляющие себя достойными доверия, так же опасны, как все другие.
— Да. Но правила ясно сформулированы. Стало быть, опасности можно избежать. Хотите десерт?
— Вы предлагаете так, будто это угроза.
— Так и есть. Это крем на основе яичных желтков.
— Вы подаете мне на ужин омлет и яйца на десерт?
— Я питаю теологическую страсть к яйцам.
— А ваш желудок не против?
— Пищеварение — феномен чисто католический. Пока священник отпускает мне грехи, я могу переваривать кирпичи. Добавлю, что святая Испания всегда отводила яйцу достойное место. В Барселоне монахини крахмалили свои покровы яичными белками, и их уходило на это столько, что поварам пришлось измыслить тысячу рецептов из желтков.
— Что ж, положите немножко, с рюмочку для яйца.
Хозяин принес чашки из литого золота и наполнил их желтой маслянистой массой. Сатурнина застыла от восхищения.
— Этот матово-желтый цвет в вычурном золоте — какая красота! — вымолвила она наконец.
Дон Элемирио впервые посмотрел на молодую женщину с неподдельным интересом.
— Вы к этому восприимчивы?
— А как же! Красное с золотом, синее с золотом, даже зеленое с золотом — сочетания дивные, но классические. Желтое с золотом в искусстве не встречается. Почему? Это же цвет самого света, переходящий от самого матового к самому сияющему.
