Рассказ Синяя Грязь не простая страшилка-видение. В нем сталкиваются обычное с необычным, невидимым, веданное с неизведанным, притаившемся в нашем мире. Данил, отправляясь в глухую деревню Синяя Грязь, где жила когда-то известная ему по рассказам бабушки таинственная Марфушка, с которой в бытность ее произошло что-то ужасное и необяснимое, и представить себе не мог, что ожидает его и его жену Киру в загадочных колдовских местах. Прогулка в страну детства превращается в ужасную, полную необяснимых превращений историю, грозящуюю чем-то более страшным, нежели просто смерть.
Марфушка сидела за столом у печи. Улыбалась вкрадчиво.
– Здравствуй, Зина. Проходи. – Вытянула шею и склонила голову так, точно заглянула соседке за спину.
Зина нерешительно шагнула от порога и остановилась. Она не могла понять, что здесь случилось? Кто так страшно кричал сейчас за дверью? Такой вой летел по всей улице, что бездомная собака Найда завыла в ответ и покатилась по земле, будто на буран.
Зина огляделась с опаской. В доме кроме Марфушки никого не видно. Весь он, разделенный большой беленой печью надвое, был как на ладони. Ни закутов, ни занавесок. Спрятаться негде. Даже под кроватью виден только пыльный сумрак и в нем ничего живого.
В первой части дома, на крашеной лавке, сидела у стола Марфушка, приглаживая ладошкой клеенку, топорщившуюся по краю. Во второй стукали настенные часы. У замерзшего окна с наплывами толстого ночного льда на стеклах стоял в кадке фикус, покосив макушку к свету.
Кот с вздыбленной шерстью смотрел из-под стула. Прильнув к самому полу, оскалил острые иголки зубов. Глаза его зелено горели.
Больше никого.
Разве что за печкой спрятался?
– Ты как тут? – Спросила Зина, решая про себя, как бы поскорее выйти на улицу, уж очень нехороша была улыбка соседки. – Ничего?
– Ничего. – Отвечала Марфушка, побелевшими голубыми глазами поводя по сторонам. – Кашку ем. Поствую со всеми наравне.
Из чашки перед ней торчала алюминиевая ложка. Каша была не тронута. Возвышалась горкой.
Марфушка, не переставая улыбаться, неловко взяла ложку в кулак и зачерпнула рассыпчатой гречки. Подняла. Каша посыпалась через край.
Марфушка выставила желтые зубы, открывая рот. Надвигаясь им на ложку. Шея напряглась, вздулись-вылезли жилы под кожей.
Зина обмерла.
Марфушка покосилась на неё и тихонечко засмеялась. Прямо сквозь эти повисшие над ложкой зубы.
«Тук-тук-тук…» – Часы застучали громче, заскрипели гири на цепи и ударили в пол.
Марфушка повела плечами и вдруг, закинув голову назад, завопила раскатистым хриплым нутряным голосом:
– Заморииила! Замууучила!
И захохотала страшно. Диким, не своим смехом. Заскрипела зубами.
Зина, похолодев под одеждой и волосами, ударилась спиной в дверь и вывалилась наружу. Поползла по щелястому полу сеней к выходу.
В доме кто-то продолжал выть и хохотать.
Над этим хохотом стояла улыбка и молочно-голубые пустые глаза.
И вдруг тихо, привычно, но будто бы уже и зазывно:
– Зина? Куда же ты? Зин?.. Заходи. Кашки поешь…
…
Мужчина захлопнул лейтоп, с экрана которого читал страшный рассказ про Марфушку и таинственно произнес:
– У ней семеро ребят, все по лавочкам сидят! Все по лавочкам сидят, кашку с маслецем едят!
Женщина, сидевшая напротив, поёжилась.
– Перестань! – Отставила тарелку с гречкой. – Хотя бы написал, что она манную кашу ела.
– Что было – то и написал.
– Было…– Вяло передразнила женщина. – Поели на дорожку, называется. В рот не лезет!
– Толкай! – Посоветовал мужчина. – Дорога долгая.
За шторой светило розовое солнце. Утро поднималось над городом.
Утро поднималось, страх оседал.
– А куда эта Марфушка потом делась? Лечили её?
– От чего?
– От всего. Не ясно, что ли – от чего? – Постучала костяшками пальцев по голове. – От раздвоения личности.
Мужчина доел свою кашу и отодвинул тарелку:
– Не было у неё никаких двойных личности. Так… черт подселился – вот и все.
Стукнул ложкой по краю тарелки.
Женщина побледнела от этого стука.
Он свёл глаза к носу и прошептал:
– В час ночной приходи! Усни на груди!
– Дурачок. Я – точно не поеду! Нужна мне твоя деревня!
– Вот это – правильно. Семь по семь вёрст грязь хлебать. Между прочим, деревня так и называется Синяя Грязь.
– Бяяя…
– Там красиво очень. Давным-давно я с бабушкой ходил в тех местах. Всё еще помню бор. Солнце. Песок в тени прохладный, и шишки из него торчат, колют пятки, и иголочки шелестят…
– Иголочки… – Она сморщила неодобрительно нос. – И Марфушку видел?
– Нет. Она жила в Синей Грязи задолго до этого. Потом её дом спалили. А когда Марфушка уехала куда-то от пожарища на время, собрались семь старух «старых старей» и одна «удова – лупоглаза, как сова» да и обошли с тесовым крестом деревню три раза. Каждую лунную ночь Марфушка вокруг деревни ходила, выла, а войти не могла.
– И дома одна не останусь! – Решительно сказала женщина, испугавшись окончательно.
Она была молода. Синеглаза. Губы, после сна припухшие, шевелились трогательно, точно она кокетничала.
Но Кира не кокетничала. Данил это знал точно. Она была соблазнительной всегда. И губы эти. И плечи. И… Она была бы и того соблазнительнее, если бы не снежное любопытство, с которым открывала она свои прелести. Ей не хватало чувственного тепла, неги желания.
– Давай лучше на Кавказ поедем! – Предложила Кира. – А? Дань? Две недели нам – во! – Провела ладонью по горлу. – Что тебе эта Грязь?
Он прищурил глаза от дыма воспоминаний:
– Бывало, забежит Марфушка поперед табуна, промчится, в траве руками дернет, и кони летят через головы!..
– Петли ставила.
– Часовенку там построили с золотой крышей после пожара. Я видел её издалека. Ещё бы взглянуть.
