Потом я постояла перед витриной «Варшавы». В это время там еще пусто, только две девчонки сидели за ближним столиком. Они сосали сигареты, но так смешно, что я не могла отвести глаз. Сложив губки трубочкой и чуть прихватив желтый мундштук, они затягивались изо всех сил, так, что щеки слипались. Я чуть было не завернула туда, чтобы показать им, как курят порядочные девушки, но прошла мимо и остановилась перед музеем Сопротивления. На витрине были выставлены пистолеты, ручная граната, нож и какие-то документы. Но это что – другое было страшно. На деревянной рамке была растянута нижняя рубаха, какие теперь носят, пожалуй, только в деревнях.
Рубаха была пробита пулей где-то под сердцем, кровь запеклась жуткими пятнами. Сейчас эти пятна были уже не красные, а бледно-кофейного цвета,и это самое страшное.
Я глядела, не смея шелохнуться. Будь мама рядом, она не преминула бы сказать, что этой рубахе я обязана своей свободой, которую, к тому же, совсем не ценю. Как пить дать, именно так бы она и сказала, хотя ее отец, мой покойный дедушка, торговал готовым платьем неподалеку, на улице Леге.
Я так расстроилась, что даже не взглянула на самую красивую витрину – перед баром «Астория». Бежала до самого университета и просто взлетела по лестнице. В
вестибюле на нашем этаже было пусто, один только Бедо стоял, опершись о стену рядом с доской объявлений. Увидев меня, он ухмыльнулся и поманил меня пальцем. Терпеть не могу, когда меня подзывают, точно щенка, но тут я почему-то подошла к нему. Может быть, я еще не опомнилась от вида продырявленной рубахи. Бедо нагло смотрел на меня, его толстые губы лоснились, как всегда.
– Как дела, щегленок? – спросил он,
– Лучше всех, – сказала я.
Он подумал немного и добавил:
– Знаешь, как будет интересно, если ты после обеда придешь ко мне в гости. Я буду один, обещаю.
Меня охватило бешенство.
– Я бы пришла, – сказала я спокойненько, – но слышала, что армянские квартиры провоняли прованским маслом.
– Ты что-то спутала, – хмуро возразил он, –Мы православные и едим все.
– Может быть! – сказала я. – И все же попахиваете.
Тут он вдруг влепил мне такую пощечину, что моя маргаритка с левого уха отлетела к плевательнице. Секунду спустя я изо всей силы пнула его коленом под живот. Он даже не пикнул, лишь согнулся пополам. Умнее всего было бы моментально удрать, но я сама была так ошарашена своим поступком, что стояла и глядела на него разинув рот.
Наконец взбешенный Бедо разогнулся, но в тот же миг лицо его застыло.
Я обернулась – по коридору шел миленький добрый Sir, со своими вечными тетрадями под мышкой. Увидев меня, он тайком погрозил мне пальцем. За его спиной слышался шум, я знала, что секундой позже сюда ворвутся студенты.
Я сразу же пристроилась к нему с левой стороны, чтобы он не заметил мою алеющую, как мак, щеку.
– Почему ты не была на семинаре? – спросил он.
– Проспала, Sir, – соврала я, не моргнув глазом.
Но он принял мои слова за выражение непосредственности и улыбнулся.
– Ты, видимо, хочешь мне что-то сказать?
– Нет, Sir... Но я спасаюсь от Бедо. Он собрался меня бить.
– Как так – бить? – Он не поверил своим ушам и даже остановился. – Какой Бедо?
– Бедрос. . Фамилию я не могу произнести, очень трудная.
– Бедрос Хампарбурцян? – спросил он.
Боже, как он не вывихнул язык!
– Да, Sir...
Входя в вестибюль, Sir, наверное, заметил Бедо, потому что сейчас он вдруг обернулся. Бедо все еще стоял на месте и глазел на нас с таким видом, будто у него вынули изо рта лакомый кусок. Sir большой добряк, но когда разозлится, то так взглянет, что дрожь проймет. Наверное, такой взгляд достался и Бедо, потому что он сразу же поджал хвост и молча пошел вниз по лестнице.
До чего же мил наш Sir, как жалко, что нельзя выйти за него замуж!
У Боби далеко не уютно, но только у них можно спокойно поиграть в карты. Прежде всего стулья у них жесткие и с высокими спинками, так что все время приходится сидеть прямо, как свечка. И почему-то у них всегда холодно – даже летом можно окоченеть. Лишь к четырем часам Фанни выставила нам по рюмочке коньяку; да разве от такой рюмочки согреешься! Фанни, мать Боби, занятная женщина. Мясистая, вся в пятнах, за сто шагов воняет не то аптекой, не то парфюмерным ларьком. И при этом ходит как слон, потому что одно колено у нее замотано грязной шалью, а поясница – овечьей шкурой. Но в покер она играет зверски; это я уже от многих слышала. С нами она, конечно, не связывается, только иногда присядет на две-три минуты, пока Боби болтает по телефону.
Вообще же партия у нас собралась серенькая.
Цецка играет трусливо и вступает в игру лишь на «тройку». И если получит свою «тройку», так краснеет, будто у стола зажгли лампу с красным абажуром. Звезда вообще не играет, мысли ее заняты чем угодно, только не картами. Сегодня она меня страшно разозлила. Мне достался фуль червей, Боби начала игру, я подняла ставку втрое. Но Звезда, словно не расслышав, рассеянно ковырялась в орешках.
– Ты играешь? – спросила я.
– Что? – вздрогнула она.
– Спрашиваю, ты играешь?
– Во что? – удивленно спросила она и спохватилась: –
