одета она была, на мой взгляд, плохо для софийской учительницы. Мне снова стало ее жалко. Она производила впечатление человека, у которого то ли мало денег, то ли какие-то семейные неприятности. Это впечатление нарушалось только воинственным стуком ее толстых каблуков.
Как я себе и представлял, равнодушное и усталое лицо
Цицелковой оживилось и стало довольно любезным, едва она услышала, что я писатель. В наши дни это слово открывает двери лучше любых рекомендаций. Но когда она узнала, что именно меня интересует, лицо ее вновь сделалось холодным и неприступным. С великим трудом мне удалось вытянуть из нее несколько слов.
– Да, конечно, знаю… Месяца два назад он утонул. –
Она немного помолчала, потом все с тем же ничего не выражающим лицом процедила:
– Неудивительно, что он утонул. В жизни не видела более рассеянного ребенка.
Ее тон меня ужаснул и отбил всякую охоту продолжать разговор. Я сделал над собой усилие и спросил:
– Простите, но я хотел бы узнать, как он учился?
– Никак! – сердито ответила она. – Он словно бы не присутствовал в классе! Абсолютно невнимательный!
Вечно витал где-то в облаках. А может ли быть хорошим учеником тот, кто не слушает на уроках учителя?
Боже мой, так говорить о мертвом ребенке! Неужели она такая бессердечная? Или дети для нее не дети, а просто материал для работы?.
– У него были неплохие отметки! – попытался я возразить.
– А чего мне это стоило, вас не интересует?
Вот и все, что мне удалось выжать из нее. Она вдруг превратилась в толстую непробиваемую стену, от которой мои вопросы отскакивали, как мяч. Вероятно, ей чудилось в них что-то опасное. А может, они были просто недоступны ее пониманию. Во всяком случае, я ушел ни с чем.
Да разве бывают внимательные мальчишки? Даже среди моих студентов есть такие, что я удивляюсь, зачем они приходят на лекции.
В результате мне пришлось искать обходные пути. Я
потратил целый месяц на перелистывание тетрадей, где красными чернилами были написаны ее краткие категорические замечания, на беседы с ребятами, учившимися в одном классе с Валентином, на расспросы родителей.
Мнения об учительнице были противоречивые. Большинство считало Цицелкову почти образцовым педагогом: строгая, взыскательная, но справедливая. Ее класс служит примером дисциплинированности. Она не мирится с ошибками и недостатками учеников, обращается за помощью к родителям.
– Вы хотите сказать, что она жаловалась на них? –
прервал я довольно нетактично одну из матерей.
– А вы хотите, чтобы мы избаловали своих детей?
Лично я ей очень благодарна.
Но было два-три человека среди родителей, которые терпеть ее не могли. Признаюсь, я счел их пристрастными.
Они находили, что она ограниченна, даже малокультурна, что у нее недостаточно правильная речь, что позволяет себе грубо разговаривать, поскольку муж; у нее, видите ли, военный в больших чинах.
Меня удивила одна молодая женщина, как и я, филолог по профессии. Она была из тех смуглых, горячих, вспыльчивых натур, совладать с которыми не всегда удается даже их мужьям. Она без всякого стеснения назвала учительницу стервой. Но почему? Мне пришлось проявить немало такта и терпения, прежде чем я добился более или менее вразумительного объяснения.
– Стерва и все тут! – сказала она грубо. – Она же не любит детей. По-моему, она их просто ненавидит.
Женщина слишком горячилась, чтобы я мог поверить в ее объективность.
– А почему она, по-вашему, их ненавидит?
– Потому что они ей мешают! – ответила она. – Потому что они ей не подчиняются.
– А вы считаете, что она должна им подчиняться? А
если они действительно мешают ей выполнять свои обязанности?
Она насмешливо посмотрела на меня.
– Мой ребенок мне тоже мешает. Неужели я должна воевать с ним? Если любишь, найдешь путь…
– К чему – к добру или злу? – спросил я, тоже начиная сердиться.
– К его сердцу! – ответила она резко. – А в детском сердце нет злобы…
Нет, я не поверил этой сердитой молодой женщине. И
вернулся домой несколько расстроенный. У меня самого нет детей, а не имея личного опыта, трудно о чем-то судить, все-таки, на мой взгляд, в детях сознательно или бессознательно проявляется что-то злое. В детстве я видел много злых детей. Помню, как меня безжалостно били маленькие хулиганы с нашей улицы. Помню, как моя родная сестра, которой тогда было всего три года, изувечила котенка, зажав его приоткрытой дверью. Когда я прибежал, услышав его душераздирающее мяуканье, она уже переломила ему позвоночник. Я дал ей такую затрещину, что она упала на пол и заревела во весь голос. До сих пор считаю, что поступил правильно.
На следующий день я с еще большим упорством принялся за свои изыскания. Но только примерно через месяц густой туман, в котором я блуждал, начал постепенно редеть, и истина стала вырисовываться передо мной.
8
Так уж случилось, что Валентин не смог пойти в школу вместе со всеми детьми. В первых числах сентября он заболел воспалением легких. Почти месяц он температурил и провел в своей комнате в приятном забытьи. Еще полмесяца понадобилось, чтобы он окончательно поправился.
