- А страх жевать еще доведется, это уж точно, - скосил Сянский глаза на Андрея, рассчитывая, что командир успокоит, скажет, быть им еще в таких переделках или не быть. Но ротный молчал. Слов Сянского, наверное, и не слышал.
Шли медленно, оступаясь, словно ноги никогда не ходили и делали это впервые. А тело такое тяжелое, и сознание путаное, и кровь медленная, и дыхание слабое.
Над головой солнце, спокойное, тихое, и деревья подняли к нему свои еще не облетелые вершины, тоже тихие, спокойные, и трава совсем обыкновенная, рыжеватая, осенняя. Все так, словно и не было на свете минувшей погибельной ночи.
Андрей услышал за спиной голос Шишарева. Тот шел рядом с Семеном.
- За одни сутки потери какие, товарищ политрук. И Рыбальского Илюши нету, дальние земляки мы с ним. И сержанта Яковлева нету. И Никиты. И еще сколько! Вот и Антонова потеряем в землю. Земля накроет, словно и не было...
- Чего там - не было? - отозвался Семен. - Чего там - не было? произнес он громче. - Были и есть. Думаешь же вот о них, значит, есть они. О них и потом думать будут.
- Будут, товарищ политрук. Будут, как же так, чтоб насовсем...
Шишарев опустил голову:
- Заварил немец кашу...
- Ему и расхлебывать, - ответил Семен.
- Ему, - кивнул Шишарев. - А кому ж. До времени расхлебуем мы...
- Пойми, дружище, завоевать можно землю, можно захватить небо, но уничтожить идею - это еще никому не удавалось, даже богу.
- Идея? - неопределенно протянул Шишарев. - Непривычен к такому понятию, - идея...
- Как это - непривычен? Привычен. Это значит - дума твоя, дума, что заставляет делать дело, нужное тебе, твоим землякам, всем близким тебе людям. Есть же у тебя такая верная дума, Шишарь?
- Может, и есть.
Видно, задумался Шишарев.
Молча прошли несколько шагов.
- Не серчаете на меня, товарищ политрук?
- Серчаю? Это ж почему? - не понял Семен.
Шишарев поводил глазами, и было понятно, что ни слова больше не произнесет.
- Ну? - подталкивал его Семен.
- Я ничего... я так... просто... Спасибо, что в строй вернули... когда ноги сумасшедшие потащили... с перепугу. Стрелял я потом по фрицам, стрелял. И перепуг куда девался!.. А знаете, товарищ политрук, по лихому часу такому все поняли, что работу какую работать, на заводе, или в шахте там, или вот в колхозе, - я-то колхозный пекарь, - ну совсем нетрудно, хоть какая упоительная ни была б. Сравнить если с тем, что приходится теперь делать. А поди ж, делаем...
- И будем делать. Пока не закончим.
Шишарев громко вздохнул.
Семен тоже вздохнул, неслышно, в себя.
Андрей приостановился. В траве проступала вода. Болото, значит. Плохо. Плохо. Вдалеке завиднелись камыши. Болото. Подождал Семена.
- Плохо, Семен.
- Да.
- Отдых, товарищи, - сказал Андрей, и своего голоса, ослабевшего, не узнал. До чего устал он! - Пилипенко... Вано... Саша... сторожевое... охранение...
"Надо сказать... надо сказать... чтоб..." Но сказать ничего не успел: сон свалил его там, где он стоял.
Он спал, спал крепко, но мысль, что надо еще что-то сказать, не уходила, и через полминуты размежила ему веки. Но он снова ничего не сказал, все вокруг было мутно, неопределенно, и он опять заснул, и никакая мысль больше его не терзала. Его просто не было, он пропал, сник, по крайней мере для самого себя.
3
Андрей чуть не задохнулся, рот был полон болотной воды, как ночью песку, когда катился по откосу. Он и проснулся оттого, что стал захлебываться. Проглотил воду, поморщился, ощутив ее солоноватый вкус. Открытые его глаза ничего не видели, словно веки все еще были сомкнуты.
Он вспомнил, что и шагу сделать был не в состоянии и рухнул в лесное болото. Оказывается, у человека есть предел возможностям, это точно, что бы там ни говорили. Он сразу понял, что свалился в болото: лицо, когда упал, обдало жижей, руки, ноги увязли в душном месиве. Но подняться уже не смог. С минуту еще сознавал, что погружается в тревожное забытье, потом все выключилось. Больше ничего не помнил.
Он не представлял себе, сколько проспал, но чувствовал, что отдохнул, словно спал целую ночь. Он порывисто втянул в себя воздух. Воздух отдавал горечью ила и хвои.
