Тетя и дядя ушли. Можно и ей уходить. Она вышла из дома, почти уверенная, что все будет хорошо, что фашистов скоро отбросят, они побегут вспять, а там и война кончится, и жизнь опять наладится, и все вернутся к мирным делам, ставшим сейчас особенно желанными. И дни эти и ночи забудутся, как все в конце концов забывается. "Мы опять привыкнем спокойно спать, и не надо будет с замиранием прислушиваться к громкоговорителю". Она даже улыбнулась своей мысли.
С перекрестка рванулся остуженный за ночь ветер и лег ей под ноги, полежал с полминуты и понесся дальше, сдувая пыль с асфальта, просохшего после ночного дождя, и асфальт становился голубым. Сильный и чистый свет разгоравшегося утра наполнил улицу, и дома, вымытые дождем, казались новыми, только что выстроенными.
Вон и Лена, она шла навстречу.
- Рано так чего, Лена? Еще и семи нет.
- Понимаешь, не сидится дома. Места себе не нахожу. Тянет на люди.
И правда, - подумала Мария, - в такое время вместе чувствуешь себя увереннее. Семи нет, а тоже вот поспешила к Лене.
- И мне не сидится, - сказала.
Лена взяла ее за руку.
- Пойдем на работу.
- А возьмут меня?
- Взяли.
- Как? - Мария даже приостановилась, недоумевая.
- А так, - дернула Лена плечом. - Вчера говорила о тебе с Софьей Васильевной, с заведующей. А она: пусть приходит.
- Ты серьезно?
- Соплюшка ты еще, соплюшка, - снисходительно покачала Лена головой и, мелко ступая, двинулась.
- Я ж ни заявления, ни документов... - продолжала Мария стоять растерянно. Губы разомкнулись в удивленной улыбке.
- Что твое заявление, - бросила Лена на ходу. - Теперь мы, весь город, одна семья. И каждый нужен. - Ей явно нравилось чувствовать себя опытней подруги. - Пошли, пошли...
- Еще только семь, смотри. Куда ж мы?
- Туда, туда, - отрывисто проговорила Лена. - Тебе дома не по себе, мне не по себе, а другим, думаешь, по себе?
Дошли до конца квартала, повернули. Еще несколько шагов, и старинное здание с тихой вывеской: "Библиотека". Мария было остановилась в нерешительности, но Лена, сердито взглянув на нее, уже толкнула дверь.
Девушки вошли в полукруглый вестибюль. Сквозь большое венецианское окно со стрельчатыми витражами падал свет на пустынную сейчас гардеробную с голыми вешалочными крючками, на ниши в стенах, в них виднелись бюст Пушкина, бюст Тараса Шевченко.
Часы на стене показывали: четверть восьмого.
Лена поднималась по широкой лестнице, устланной ковровой дорожкой, схваченной на ступенях металлическими прижимами. Мария, смущенная, едва поспевала за ней. На ступенях тоже лежал свет, окрашенный витражами, и она ступала по оранжевым, зеленым, желтым полосам, и туфли ее становились на миг то оранжевыми, то зелеными, то желтыми.
Софья Васильевна, седая, тщедушная женщина в роговых очках, внимательно посмотрела на Марию, подала руку.
- Так вот, девушка, с Леной будете хозяйничать в читальном зале.
И - все. Софья Васильевна склонилась над столом, стала озабоченно перебирать записи. Мария постояла минуту, сказала, почти шепотом:
- Спасибо.
А в сумерки все девять работниц библиотеки, и Мария с ними - "бабья рота", шутили они, - отправились на "сборный пункт", так называли трамвайную остановку возле заколоченного досками магазина с огромными, обращенными в молочный цвет витринами. "Та самая остановка", - вспомнила Мария автомашины с ранеными. Нет, не забылись. Вон в ту сторону катили, видно, в госпиталь. Здесь собирались женщины, пожилые мужчины, работавшие неподалеку. Отсюда трамвай повез их на западную окраину города, к Голосеевскому лесу - рыть противотанковые рвы.
- Садись! - крикнул вагоновожатый, старик с жидкой растрепанной бородой, останавливая трамвай, крикнул всем. - Садись, поехали!
Громыхая, с умопомрачительной быстротой, без остановок мчал трамвай по пустеющим улицам, вагоны раскачивались - вот-вот не удержатся на рельсах и свалятся. Поворот - площадь, бульвар, развалины. Трамвай несся прямо на запад. Поворот, поворот. Еще немного, и трамвай оборвал свой бешеный бег.
- Все! Выкатывайсь! - Старик-вагоновожатый с растрепанной бородой высаживал пассажиров. - А я поворачиваю, обратно, в тыл, - пробовал шутить. - Давай, давай, - понукал он женщин, - дальше не поеду.
Дальше и ехать было нельзя - метров через четыреста рельсы разъединены воронкой и по ту сторону воронки уже не блестели и покрылись тусклым налетом, какой появляется, когда нет по ним движения. На рельсах понуро стоял смятый трамвайный вагон.
Люди молча шли вдоль улицы по мостовой, мимо дома без крыши, с одной стеной. Слева лежала поваленная круглая тумба, на которой наклеены театральные афиши, и из-под нее, сбоку, виднелось улыбающееся лицо красивой женщины, как бы говорившее, что ей совсем не больно под тяжестью тумбы.
