Т е р е н т ь е в (рывком поднимается на ноги). Не верю я в ваш мир и согласие! Не верю!.. (Весь он в этот миг — сгусток человеконенавистничества и злобы.) Единение друзей и братьев!.. До первого переката все это! Слышите? До первого! Настанет час, и… (указывая на Филиппа) вот этот друг и брат так вас зажмет, таким взнуздывателем себя покажет, что и пикнуть никто не посмеет! (Мишке.) Ты за кусок хлеба отца с матерью продашь! (Игнату.) А ты, праведник, дай тебе волю, всех бы в монастырь загнал, псалмы петь, а заодно и славу тебе денно и нощно!
И г н а т (спокойно). А что бы сделал ты?
Терентьев жадно глотает воздух и не находит слов для ответа.
Н е л л и. Мразь… Какая мразь… (В голосе ее зазвучали слезы.)
Г р а н я. Были уже те перекаты, Терентьев. Были. И жизнь не повернулась вспять.
В а л е р и й. Потому мы и все вместе, чтоб пророчества твои не сбылись.
И г н а т (Мишке). Понял, почему он тебя из всех облюбовал?
М и ш к а. Понял.
И г н а т (протягивает ему гимнастерку). Как святыню прими и береги. И тех, кто на перекатах за тебя лег…
Мишка не решается взять.
Бери. И всей жизнью оправдай.
Мишка зажал гимнастерку в кулаке и глядит на Терентьева в упор.
М и ш к а. Мы с тобой еще встретимся. И не раз. И ты бойся этой встречи. Запомнил я тебя накрепко.
Н е л л и (вдруг). Море!.. Глядите, море!
Г р а н я. И правда… Берега-то как расходятся…
Безграничная синяя даль открывается перед глазами.
М и ш к а. Море…
И г н а т (точно выдохнул). Мо-ре…
Положив друг другу на плечи руки, смотрят вперед.
К о н е ц<p>ГЛУХОЙ</p><p>Пьеса в двух актах, десяти картинах</p>ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦАК и р и л л П е т р о в и ч М у р а ш о в.
Ф е д о р, его старший сын.
А л и с а, его жена.
Е в г е н и я, дочь Кирилла Петровича.
А л е к с а н д р Л о п а т о в, ее муж.
С е р г е й, младший сын Кирилла Петровича.
З о я С а в е л ь е в а.
Время действия — начало семидесятых годов.
<p>АКТ ПЕРВЫЙ</p>КАРТИНА ПЕРВАЯКвартира в одном из старых московских домов. Гостиная. Из нее двери — в комнаты, на кухню и в прихожую. В обстановке нет ничего такого, на чем следовало бы сделать акцент. Обычная мебель — тахта, кресла, журнальный столик. Тут же — телевизор и пианино.
Июньский вечер. Окна распахнуты. Небо в оранжевом мареве. Поблизости видны здания Нового Арбата.
В гостиной — К и р и л л П е т р о в и ч, грузноватый седой старик с высокими залысинами на лбу. Он сидит в кресле и устраняет какую-то неисправность в слуховом аппарате. Вставил в ухо — весь внимание. Подошел к окну, слушает улицу. Ударяет ногтем по стеклу — раз за разом все сильнее. Включил радио. Выводит громкость до предела. Сердито выдернул слуховой аппарат и возвращается в кресло. Разворачивает газету. С улицы входят С е р г е й и З о я. Оба с папками. Оживленные.
С е р г е й. Заходи, Зайка. Смелее… Ай да париловка сегодня! Сейчас бы в Химки. Не говорю уж о Черном море.
З о я (заметила сидящего в кресле человека). Здравствуйте.
Кирилл Петрович никак не реагирует на их приход.
(Недоуменно глянула на Сергея.) Здравствуйте.
С е р г е й. Не старайся. У отца плохо со слухом. А точнее — совсем не слышит. (Наклонился и чмокнул Зою в щеку.)
З о я. Не слышит — это еще не значит, что не видит.
С е р г е й. Ну, это уже частности.
З о я. А когда с ним произошло такое?
С е р г е й. Началось-то давно. С контузии. Потом разные неприятности. То прижимало, то отпускало. А тут — как отрезало! Работу пришлось оставить.
Проходят вперед.
Вот и я. (Трогает отца за плечо.) Еще один экзамен свалил с могучих плеч!
