Это контактное лицо — моя дочь.
Мысленно к ней обращаюсь.
Я могу к ней мысленно обратиться, потому что по-прежнему ее вижу.
По-прежнему вижу, как она выдергивает сорняки на корте с потрескавшимся грунтовым покрытием на Франклин-авеню.
По-прежнему вижу, как сидит на голых паркетных досках, подпевая кассетнику.
По-прежнему вижу стефанотис в ее косе, татуированную плюмерию, проступающую сквозь тюль. По-прежнему вижу ярко-красные подошвы туфель, когда она стоит на коленях перед алтарем. По-прежнему вижу, как она сидит рядом со мной в полутьме верхнего салона самолета авиакомпании «Пан Американ», совершающего регулярный рейс по маршруту Гонолулу — Лос-Анджелес, и придумывает неожиданные повороты в судьбе оставленного в гостинице плюшевого зайца.
Я знаю, что прикоснуться к ней невозможно.
Знаю, что если попробовать, если взять за руку, если положить ее голову себе на плечо, если затянуть колыбельную про зайку на завалинке, как тогда, в верхнем салоне самолета авиакомпании «Пан Американ», мчавшего нас из Гонолулу в Лос-Анджелес, она тут же исчезнет.
Испарится.
Превратится в прах, как в той строке Китса, что когда-то так ее поразила.
Растает, как тают синие ночи; угаснет, как угасает яркость.
Сольется с тьмой.
Я собственноручно поместила урну с ее прахом в углубление в стене.
На моих глазах ровно в шесть заперли двери собора.
Я полностью отдаю себе отчет в том, что со мной происходит.
Знаю, каково это — быть беспомощной, знаю, каково это — жить в страхе.
В страхе не за то, что утрачено.
Утраченное — в стене.
Утраченное — за запертыми дверями.
В страхе предстоящих потерь.
Вам, может быть, кажется, что терять мне больше нечего.
Но пока нет такого дня в ее жизни, в котором я не сумела бы ее воплотить.
