— Сними, — проворчал я, чувствуя, что не могу долго на него злиться. Есть в Ицхаке что-то такое — способное растопить любой лед. То ли искренность, то ли ушлость…
Он залез на диван в ботинках и снял.
— Забери. Можешь сжечь.
— Уж конечно сожгу, — обещал я.
— Кстати… — начал Ицхак, спрыгивая на пол и отдавая мне ватманский лист. На лоснящемся черном диване остались отпечатки подошв.
Я забрал «стенгазету» и свернул ее в тугую трубку. Ицхак тем временем шарил у себя по карманам и наконец извлек очень мятую газетку. Она имела устрашающее сходство с той, что присватала мне матушка.
— Прочти, — сказал Ицхак.
Я развернул листок, расправил его и послушно забубнил вслух.
— «Прямой обман масс, который принято именовать научным словом „прогнозирование“, предназначенным сбивать с толку малообразованный класс трудящихся, из которого кровопийцы-эксплоататоры-рабовладельцы высосали всю кровь до последней капли крови…»
— Ты что вслух читаешь, как малограмотный? — удивился Ицхак.
Я покраснел. Очкастая девица пристально посмотрела на меня, но на ее костлявом лице не дрогнул ни один мускул. Как у нурита-ассасина пред лицом палачей.
«Ниппурская правда» долго поливала нас грязью. Причем, совершенно бездоказательно. И не по делу.
Я вернул Изе газетенку.
— Ну и что?
Он хихикнул.
— А то, что теперь мы официально считаемся еще одной организацией, которой угрожают комми.
Я все еще не понимал, что в этом хорошего. Ицхак глядел на меня с жалостью.
— Очень просто. Под эту песенку я вытряс из страховой компании несколько льгот. Нас перевели в группу риска категории «Са». А были — «Ра». Понял, троечник?
— Ну уж… троечник… — пробормотал я. — Не при дамах же!..
По лицу очкастой особы скользнуло подобие усмешки.
Ицхак, конечно, гений. Из любого дерьма сумеет выдавить несколько капелек нектара. И выгодно всучить их клиенту. И клиент будет счастлив.
В этот момент зазвонил телефон. Не зазвонил — буквально взревел. Будто чуял, болван пластмассовый, что несет в себе громовые вести.
Ицхак коршуном пал на трубку и закричал:
— Ицхак-иддин слушает!..
И приник. Лицо моего шефа и одноклассника исполняло странный танец. Нос шевелился, губы жевали, глаза бегали, брови то ползли вверх, то сходились в непримиримом единоборстве. Даже уши — и те не оставались в стороне.
Наконец Ицхак нервно облизал кончик носа длинным языком и промолвил, окатив невидимого собеседника тайным жаром:
— Жду!
И швырнул трубку.
Костлявая Луринду непринужденно развалилась на диване, уставившись в пустоту. Закинула ногу на ногу, выставив колени. Покачала туфелькой.
Ицхак не обращал на нее никакого внимания. По правде сказать, и на меня тоже. Он медленно, будто боясь расплескать в себе что-то, крался по офису. Он был похож на хищника. На древнего воина-скотовода в окровавленных козьих шкурах.
Наконец девица равнодушно вторглась в священное молчание:
— Что стряслось-то?
Я думал, что Ицхак не удостоит нахалку ответом. Но он выдохнул, будто пламенем опалил:
— Увидите.
Через полчаса в офис ворвался Буллит. Ицхак налетел на него так, что мне показалось, будто они сейчас подерутся. Буллит, смеясь, отстранил его.
— Уймись, Иська.
И заметил Луринду. Лицо Буллита мгновенно приняло холодное, замкнутое выражение.
— Все, что происходит здесь, строго конфиденциально… Так что посторонним лучше…
Ицхак мельком оглянулся на девицу.
— А… Ягодка, ты не могла бы подождать меня в другом месте?
Девица, качнувшись негнущимся корпусом, встала и прошествовала к выходу. Она не глядела ни на одного из нас. Ицхак закрыл за ней дверь и повернулся к Буллиту.
— Давай.
Буллит уселся на диван — точнехонько в то место, где осталась после девицы ямка — и раскрыл портфель. Хрустнула бумага, звякнули таблички.
— Они отказались от иска.
Ицхак выхватил у него бумаги и впился в них глазами.
Я не выдержал:
— Вы расскажете, наконец, что случилось?
Ицхак сунул мне бумажку в пятьдесят сиклей.
— Баян, — молвил он задушевно, — не в службу, а в дружбу… Сбегай за портвейном…
Я онемел. Потом обрел дар речи. Завопил:
— Я — потомок древнего… В конце концов, я ведущий специалист… И моя честь как вавилонского…
Ицхак обнял меня за плечи и мягко подтолкнул к выходу.
— Баян, — повторил он. — Будь другом. Принеси. Я тебе потом все объясню… Вот вернешься — и объясню… Сразу… Честное слово…
И выпроводил меня на улицу. Я мрачно купил две бутылки дешевой гильгамешевки и вернулся в офис. Ицхак стоял на диване — опять в ботинках — повернувшись спиной к выходу. Что-то лепил на стену. Буллит подавал ему одну бумагу за другой, вынимая их из портфеля.
Я поставил гильгамешевку на офисный стол толстого черного стекла. Услышав характерный пристук полной бутылки, Ицхак обернулся. По-мастеровому отряхнул руки о свои богатые отутюженные брюки и спрыгнул.
Открылась стена, залепленная фотографиями. Они были выполнены с большим искусством.
Поначалу я глядел на них разинув рот. А потом захохотал.
Я хохотал до слез. Я обнимал Ицхака и Буллита. Я хлопал их по спине, а они хлопали меня и друг друга. Мы положили друг другу руки на плечи и начали раскачиваться и плясать, высоко задирая ноги.
