Мы поели гамбургеров на площади Наву. Уютный ресторан был построен пять лет назад, на месте рабских бараков. Во время мятежа мар-бани здесь погибли десятки вавилонских граждан, отброшенных толпой на колючую проволоку под током.
Потом поели еще мяса из открытой жаровни в квартале Литаму. Взяли пива.
И еще пива.
И еще…
К вечеру мы набрались. Бездумно бродили по весеннему Вавилону, обнявшись и передавая из рук в руки бутылку, немузыкально горланили песни времен мурзикова сотника, пытались снимать девочек, озорничали и в конце концов чуть не утонули в Евфрате.
Потом Мурзик сказал, что знает одно чудесное место, где можно отдохнуть, и мы пошли в скверик с памятником пророку Даниилу. Я улегся на скамью, а Мурзик направил взор на задумчивого чугунного пророка и с вызовом продекламировал:
— Когда рабочий класс освободится, то сдохнет вавилонская блудница!
— Хашта… — сказал я, простертый на лавке. — А я не хочу… чтоб блудница… сдохла.
— Сдохнет! — упрямо сказал Мурзик. И ногой топнул. — Непременно сдохнет!
— А я не хочу! — выкрикнул я со слезой. — Кого я ебать буду, если она… сдохнет?.. Я дохлую… не буду…
— Другая народится, — утешил меня Мурзик. И плюхнулся рядом со мной на скамейку.
Я сел, хватаясь за него. Повис у него на плечах тяжелой тряпкой. И мы снова запели, раскачиваясь в такт:
— Ах, Анна-Лиза, Анна-Лиза, кому вы, блядь, теперь сдалися…
Я проснулся в своей постели. Голова у меня болела. Рядом со мной на столике стоял стакан с апельсиновым соком. Плохо соображая, я схватил стакан и жадно приник к нему.
На кухне заворочались. Донесся тихий смех.
— Анна-Лиза? — крикнул я.
— И эти две потаскушки тоже, — отозвался голос Мурзика.
Женский голос захихикал.
— Одна! — крикнула женщина из кухни. — И не Анна. И не Лиза.
— Цира!
Ну конечно, она. Тискалась с Мурзиком на его неудобной складной кровати.
Я сел на диване, подтянул трусы и взялся за свои джинсы.
— Мурзик, — сказал я укоризненно, — у тебя когда-нибудь бывает похмелье?
— Не, — сказал Мурзик, появляясь в комнате. Цира, приплясывая сзади, висла у него на плечах. — Ну как, полегчало?
Я застегнул последнюю пуговицу на ширинке.
— Принеси еще сока, а?
Мурзик повернулся к Цире. Та отлепилась от его спины и упорхнула на кухню.
— Открой ставни, — сказал я.
Мурзик подошел к окну и снял ставни. Хлынул веселый весенний свет. Золотая серьга блеснула в ухе моего бывшего раба.
— Это ты меня домой донес? — спросил я хмуро. И поднял с пола рубашку.
— А кто еще?
Цира уселась рядом со мной на диване и подала мне стакан с холодным соком. Стакан запотел. Я начал пить, из-за холода почти не разбирая вкуса. У меня сразу заломило зубы.
Цира погладила меня по спине и удобно устроила голову у меня на плече.
— Что надо? — спросил я.
— А просто так… — сказала Цира и вздохнула.
Так началось утро нашего последнего дня.
К полудню я окончательно пришел в себя. Мурзик скормил мне две противопохмельные таблетки, на всякий случай принял одну сам (я настоял). Пока мы собирались, Цира сидела, поджав ноги, на диване — в пушистом свитерке, в голубеньких джинсиках — и играла с котятами.
Наконец все было готово. Я остановил клепсидру, чтоб зря не капала, выпустил кошку с потомством на лестницу, написал маме записку, и мы трое вышли на улицу.
Цира шла посередине, цепко держа под руки Мурзика и меня. Мы добрались до офиса фирмы «Энкиду прорицейшн», поднялись на второй этаж. Сегодня у нас был выходной — день Шамаша. Поэтому никого из посторонних в здании не было.
Нас встретил Ицхак. Он был немного бледен и дергался больше обычного — нервничал.
— Проходите наверх, ребята, — сказал он. — В лабораторию. Луринду готовит там кофе.
— Что с шестым Энкиду?
— Мы с Булькой вчера нажрались, — сообщил Ицхак. — Я притащил его в офис.
— Как он?
— Пока спит.
— Пора будить.
— Рано, — сказал Ицхак. — Перед трансом разбудим. Не то сбежит или гадости говорить начнет. И без него на душе херово.
— Ну-ну, Иська. Ты нашу душу не трогай. Это не только твоя душа. Это душа великого героя…
Изя посмотрел на меня с отвращением и отвернулся.
Мурзик отцепил от своего локтя Циру и тихонько сказал:
— Это… господин, я за своей кривоногой пошел. Ждет ведь. Да и время не терпит.
— Иди, Хашта, — сказал я.
А Цира только поглядела тоскливо.
И мы с Цирой поднялись в лабораторию. В лаборатории стоял крепкий кофейный дух. На диванчике, среди сорванных со стены схем и графиков, вычерченных самописцем, дрых Буллит.
Луринду, до глаз налитая кофе, повернулась в нашу сторону и улыбнулась.
— Как настроение, братья Энкиду? — спросила она.
Цира ответила ей кислым взглядом. Плюхнула на диван, рядом с Буллитом, свою сумочку. Не спросясь, налила себе кофе. Сморщилась: горький.
— И мне, — попросил я.
Цира налила и мне.
Буллит вдруг громко всхрапнул и взметнул руками. Цирина сумочка повалилась на пол. Цира метнулась к сумочке, прижала ее к груди.
— Что там у тебя? — спросил я. — Яйца?
— Индикатор.
— Зачем ты его взяла, Цира?
— На всякий случай.
Мы помолчали. Цира допила кофе, вытащила рамку и поднесла ее к спящему Буллиту. Рамка уверенно завертелась.
— Да, все сходится… — сказала Луринду. И вздохнула.
