При этой ослепительной вспышке вдруг высветился город-призрак — огромный город, почти до основания разрушенный бомбежками. Он был виден как бы с высоты птичьего полета. На месте стеклянного храма оказался другой, вернее, руины другого — от него осталась только одна стена, наполовину рухнувшая, похожая на сломанный зуб. На этой стене висело распятие. Оно становилось все больше и больше по мере того, как яркий свет угасал, и город исчезал в надвигающейся темноте. И наконец оно стало большим, горящим; оно словно впитало в себя весь израсходованный на вспышку молнии свет, и медленно слилось с повисшей в воздухе бесплотной фигурой.
— Вот ты где, паршивец! — сказал кто-то в темноте и ощутимо схватил подростка за ухо.
— Ай! — вскрикнул мальчик и попытался вывернуться.
— Что ты здесь делаешь?
— Ничего плохого, господин! — поспешно сказал мальчик.
Постепенно перед ним стала вырисовываться фигура рослого мужчины в военной форме. Щуплый азиатский подросток казался рядом с ним совсем ребенком.
— Пойдешь со мной, — распорядился мужчина.
— Нет, пожалуйста, — взмолился мальчик. — Здесь так красиво.
— Не рассуждать! — рявкнул мужчина и больно вывернул ухо. Мальчик запыхтел. — Я сказал, что ты пойдешь со мной, и точка! Беспризорникам здесь не место.
— Я не беспризорный, — сказал мальчик.
— Да? — Мужчина откровенно не поверил. — А чей же ты, в таком случае?
Долгая пауза.
— Забыл, — признался мальчик.
— А здесь как оказался? — хищно насторожившись, спросил мужчина.
— Пришел.
— Как пришел? — продолжал допытываться мужчина.
— По… облакам. Я…
— Ты сбежал?
Мальчик отвернулся.
Пастырь в храме замолчал, прислушался, потом пошел к выходу — и вот он уже стоит в дверях.
— Что здесь происходит? — осведомился он. — Неужели нельзя было отнести ваши служебные дела подальше от Божьего храма?
— Божьего! — фыркнул офицер. — Скажите лучше — «моего», это будет вернее.
— Мое дело Божье, — твердо произнес Пастырь. — Прошу вас, уйдите.
Воспользовавшись заминкой, подросток вывернулся из твердых рук офицера и бросился к Пастырю.
— Господин! — закричал он. — Скажите ему, что я ничего не делал. Я только подглядывал. Я ничего не украл.
Пастырь поглядел на вороватого мальчишку, перевел глаза на офицера.
— Почему вы ополчились на него, сударь мой? Ребенок-то чем вам не угодил?
— Я… Черт побери, я не ополчался! — разозлился офицер. — Я хочу забрать беспризорного мальчишку в приют, вот и все. Нечего ему шляться где попало.
— Я и сам мог бы воспитать ребенка, — холодно произнес Пастырь. — И получше, чем вы и подобные вам. По крайней мере, здесь не богохульствуют.
— Еб твою… — начал офицер и споткнулся.
Пастырь взял мальчика за руку.
— Пойдем со мной, дитя мое.
Но подросток присел и выдернул руку.
— Нет, — сказал он тихо. — Пожалуйста, отпустите меня.
— Он пойдет со мной, — сказал офицер. — Я и спрашивать никого не стану. Я лучше вас знаю, где его место.
— Какое место лучше храма? — вызывающе спросил Пастырь.
— Рай, — сказал офицер.
— Вы уверены, что мальчику будет там хорошо?
— Меня не интересует, будет ли ему хорошо. Он должен находиться там, где его место.
— Кто определяет, где чье место?
— Сам человек. Как правило.
— В таком случае, давайте спросим его, — предложил Пастырь. — Может быть, он выберет меня.
— Еще чего! — возмутился офицер. — Я и спрашивать не стану. Я сказал — «как правило». К тому же, и не человек он вовсе…
— Вы противоречите сами себе, господин офицер.
— Я представитель закона и не могу противоречить сам себе. Я логичен, милосерден и справедлив, — заявил офицер.
Пастор воздел руки.
— Милосердие не бывает справедливым, — сказал он. — Милосердие не бывает логичным…
— Хватит болтать, — проворчал офицер, снимая с пояса наручники. Но худые запястья подростка выскользнули из них, и офицер бросил наручники себе под ноги, выругавшись последними словами.
— Хотели заковать в железо свободную волю? — осведомился Пастырь.
— Иди ты в жопу со своей свободной волей, — посоветовал офицер. — Я здесь для того, чтобы соблюдался закон. Будешь много болтать — я и тебя арестую.
— Мальчик пойдет со мной.
— Мальчик будет препровожден туда, где ему место.
………………………………
Так стояли у открытых ворот стеклянного храма и спорили о душе Мирры смертный Пастырь, погибший в авиакатастрофе, и бессмертный ангел-хранитель, и никак не могли договориться между собой.
Это был рай. Полный аромата цветущих кустов и деревьев, полный благоухания трав и пения птиц. Это был рай, где все любили друг друга и были прекрасны и молоды. Это был рай, где не угасало солнце, где блаженство порой становилось нестерпимым.
И все чаще Аглая плакала по ночам от страха, и все мрачнее становился Комедиант, и все тише играла шарманка Карусельщика, и все яростнее звал «сестрицу» Упрямец с кровавой раной на животе, и все сильнее сжималось сердце у Пиф, которая теперь любила и жалела всех…
Мирра бродила по саду и звала свою душу. Но она не знала, какое имя носит ее душа, и потому кричала только:
— Эй ты! Где тебя носит, ты?
А Беренгарий, листавший свою черную книгу, поднимал голову, слушая ее крик, и говорил вполголоса:
