И потекла беседа. Под чудесное бабушкино вино с пирожками начинёнными любовью. Говорили о кино, Джеймсе Кэмероне, Артуре Рэмбо, о бабушке и Бернардо Бертолуччи. Андрей был начитан, галантен и остроумен и даже стал казаться симпатичным. Покорял харизмой. Тося ловила себя на мысли, что она была бы рада, если бы в купе никто не заселился. Хорошо говорилось, пилось, елось и смеялось. Открыли вторую бутылку вина.
– Думаю, мама простит, что не довёз бутылку, – улыбнулся Андрей. Куплю её любимый Бэйлис.
– Ты женат? – спросила Тося, обратив внимание на кольцо.
– Был. Некоторое время. Студенческий брак, когда желаемое выдаётся замуж за действительное. Ей со мной было скучно. Она так мне и сказала при расставании.
Замолчали. Тося думала, что он сейчас спросит про её социальный статус. Не спросил.
– А я не замужем. И не была.
Он кивнул:
– Я знаю.
«Странно. Ответ у меня на лбу, наверное, написан. Андрей деликатен – отметила Тося, а я комплексую». Секунды складывались в минуты, а те в часы. Время пролетало приятно и незаметно. Радовало, что в купе кроме них – никого. Тося любила поезда, считала их неким своеобразным видом медитации.
Глядя в окно на мелькающие белые хаты, молодой человек вдруг начал читать стихи:
Те же – приречные мрежи,
Серые сосны и пни;
Те же песчаники: те же -
Сирые, тихие дни.
Те же немеют с отвеса
Крыши поникнувших хат;
Синие линии леса
Немо темнеют в закат…
Читал красиво, интонационно правильно, с выражением.
– Чьё? Не могу вспомнить. Не Анненский? – удивлённо спросила Тося.
– Андрей Белый.
– Прочти, если помнишь до конца.
– А над немым перелеском,
Где разредились кусты,
Там проясняешься блеском
Неугасимым – ты!
Струями ярких рубинов
Жарко бежишь по крови:
Кроет крыло серафимов
Пламенно очи мои.
В давнем грядущие встречи;
В будущем – давность мечты;
Неизъяснённые речи,
Неизъяснимая – Ты!
– Чудо! Это как надо любить женщину, чтобы найти для неё такое определение: «Неизъяснимая»! А ты где научился так читать?
– Три раза поступал во ВГИК. Не брали. Во второй раз с моими баллами взяли на режиссуру. Учусь. Но я хочу на актёрское. В следующем году опять буду поступать. Я всегда добиваюсь того, чего хочу.
Говорили целый день и ночь, спать не ложились. Бывает же такое! Ощущение будто они давно знакомы – всю жизнь.
Вдруг зашла проводница и сказала, чтобы Андрей готовился. Следующая станция его.
– Стоим три минуты.
– Почему ты не сказал, что не в городе живёшь? – спросила Тося. Стало обидно. Так насыщено и интересно провела она день. Хотелось сказать ему: «Не уходи! Поехали дальше». Но не сказала.
Андрей собрал рюкзак, посмотрел долгим взглядом в Тосины глаза и сказал тихо: «Прощай. Вспоминай меня. Увидимся. Я знаю».
И вышел из купе.
«Как же, увидимся! Даже телефона не спросил…», – огорчилась Тося.
Андрей подошёл к окну, постучал в стекло и, улыбнувшись, помахал рукой. Тося тоже улыбнулась и тоже помахала.
Повернулся и пошёл по перрону.
Короткая остановка закончилась, и поезд тронулся.
«Как жаль, что этот рыжий Андрей появился и исчез. Как жаль! Славный такой. И взрослый. Этой разницы в десять лет она совершенно не почувствовала. Скорее наоборот: казалось, что это он старше. Никогда не встретимся больше. К чему было это «Увидимся»? Как он её может найти? Подумаешь – день проболтали, не закрывая рта. Ну и что? Просто случайные попутчики».
Тося сидела за столиком, на котором красовались недоеденные бабушкины угощения, и тоска когтистой лапой сжимала сердце. За окном всё те же милые картины. Есенинские просторы, поля подсолнечника, лютики и ромашки, мальвы у хат и лохматые георгины в палисадниках. Красиво. Он здесь живёт. В этой красоте. Живёт хороший гармоничный человек с рыжими вихрами, ясным взглядом и ясными целями.
Как жаль…
В купе постучали.
– Да-да! – ответила Тося.
Дверь открылась, в ней стоял Андрей и улыбался.
– Успела соскучиться? Только честно.
Тося встала с диванчика.
– Очень. Как же это? Ты же выходил.
– Ну и что? Шёл и думал, какой я дурак! Только встретил тебя и расставаться. Зачем? Глупо. Успел вскочить в последний вагон. Я правильно сделал?
– Правильно!
Тося стояла рядом с ним и он был большим, высоким и сильным.
– А ещё я подумал, что, наверное ты – Неизъяснимая!
С этим у меня ещё будет время разобраться! – наклонился и прижал свои губы к Тосиному виску.
/ /
МАМОНТОВА ПУСТЫНЬ*
Сын Антонины Федя считался местным дурачком. Вначале рос нормальным мальчишкой, а когда ему стукнуло три года, попал с матерью в сильную грозу. Рядом с деревом, прятавшим их от непогоды, ударила молния, осушила, как говорят деревенские, позвоночник, и Федька онемел.
Местный фельдшер объяснил, что от страха в голове что-то сместилось. Матери ничего, а Федька с тех пор только мычал. Он всё понимал, но стеснялся своего изъяна и был нелюдим. До сих пор на поляне стоит высокий обожжённый тополь, как памятник той беде.
