Калла знает, как работает лотерея. Все знают. В день первой менструации нужно явиться на станцию, чтобы узнать, какой женщиной ты станешь. Белый билет дарит детей. Синий билет дарит свободу. Тебя освобождают от мучительной необходимости выбора. Но, как только твоя судьба определена, пути назад уже нет.
Sophie Mackintosh
BLUE TICKET
Copyright © Sophie Mackintosh, 2020
© Алякринский О., перевод на русский язык, 2021
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Все началось с распределения наших судеб – словно мы были шариками в детском бильярде. Это был год полового созревания, когда девчонки начали падать в обморок и бурно расти.
Зайдя в кабинет врача в моей поликлинике, я заметила, что вся стена испещрена метками роста, похожими на следы от мух. Моя затерялась среди массы чужих.
– Выпрямись, выпрямись, – приказала врачиха. И стукнула меня по руке линейкой. – Смотри вверх! Что ты видишь?
«Пыль на обоях, доктор». Но этого я не сказала. Она делала пометки на моем теле. Мне было щекотно, и я ежилась. Она обернула тонкой тканью кончики моих больших пальцев.
– Перестань грызть ногти, – сказала она. И что-то написала у себя в журнале – может быть, «Неспособность к заботе о потомстве».
Когда мне исполнилось одиннадцать лет, отец купил мне серого мохнатого песика, чтобы я тренировала сердце. «Беги быстрее!» – кричала я ему, когда он от меня отставал. Это была любовь.
Холодный свет. Пауки выползают из серебряных паутинок в оконных рамах. Там, за пределами дома, таится моя судьба. Мы с псом бежали к ней вместе. Мне нравилось зарываться лицом в его колючий мех, хотя, наверное, у меня была аллергия на собачью шерсть. Вполне возможно, что и болела я из-за любви.
Надо пить побольше молока, если хочешь ускорить процесс, советовали мне опытные девчонки в туалете на переменках, пока мы втирали бальзам в обветренные губы. С ними этого еще не произошло, но они откуда-то все знали. Ешь животный и растительный жир, уверяли они. Мы открывали все краны и разбегались на уроки.
За ужином я набрала полную ложку сливочного масла и неторопливо его съела. Отец посмотрел на меня и ничего не сказал. Я зачерпнула еще ложку. Облизала ее.
«Опасайся своих желаний» – гласила надпись на стене в поликлинике. В тот год я прочитала ее раз пятьсот. Я сидела на оранжевом пластиковом стуле в коридоре и болтала ногами.
На протяжении учебного года девчонки уходили одна за другой. И никаких прощальных тортиков, никаких заявлений. Когда очередь дошла до меня, уже почти никого не осталось. В классе были только я да пара девчонок и несколько мальчишек моего возраста, мы целыми днями водили карандашами по страницам, умножая и вычитая, запоминая формулы.
Я никогда особо не верила в концепцию свободы воли. Когда мне было четырнадцать, я месяцами жила в терпеливом ожидании будущего. Я часами сидела на желтом кафельном полу в отцовской ванной, прижав колени к груди, словно надеялась одной лишь силой мысли заставить свое тело скорее повзрослеть. Мне ничего не доставляло радости, за исключением того, что каждое событие моей жизни приближало меня к взрослости, к этому ярко сияющему горизонту впереди. Казалось, чтобы его достичь, надо проплыть по реке грязи, впадающей в безбрежный океан. «Преодолей это», – написала я на обороте школьной тетрадки. Моя личная мантра. Я почувствовала себя продвинутой из-за того, что обрела мир с самой собой. Ясное дело, я ничего не знала.
Обо всем этом я поведала доктору Дж, изможденной бледной даме, в чьем кабинете была испещренная пометками стена. Содержимое наших взрослеющих мозгов было зафиксировано на пленках в ее архиве, где среди всего остального хранились истерики бесчисленного количества девочек-подростков, ожидавших своей участи.
«Чем в последнее время был занят твой ум?» – спрашивала она, и я всякий раз говорила одно и то же, а именно: «Он вообще ничем не занят», – что зачастую было чистой правдой. Я крепко спала, после школы гуляла по лесу с отцовским ружьем, ища взглядом шевелящихся в траве кроликов, правда, я никогда не стреляла, когда была одна. Меня умиляли сосновые шишки и стихи, я плавала, сколько положено, в спортивно-развлекательном центре с другими девчонками-сверстницами, а потом шла домой по унылой проселочной дороге, окаймленной зелеными кустами.
В тот год на моих бедрах появились длинные красные полосы – странно! Кожа растягивается, объяснила мне врач. Ты будешь высокая. В тот момент я ей не поверила. Когда мне выпадало свободное время, я молилась о том, чтобы поскорее пришли первые месячные. Я молилась природе, молилась мокрой траве и солнцу, чтобы это случилось. Мамин медальон ждал меня в ящике отцовского комода. Он был там не заперт, но пуст. Мама лежала в могиле на сером кладбище за городом. Ее билет, вероятно, лежал с ней в гробу. Я не спрашивала.
