Конечно, это было не по-здешнему, не по-лагерному. И то, что Винька сказал не “Ужик”, а “Глебка”, и сам его тон — слишком мягкий, даже виноватый.
Ужик обернулся. Глянул сквозь очки, словно спросить о чем-то хотел. Не спросил. Потрогал зачем-то нижнюю губу, подумал, кивнул:
— Тогда я побуду здесь.
— Садись вон на то ведро.
— Ладно… — Глебка устроился по плечи в лопухах. Боком к Виньке. Помолчали. Сильно пахло гнилыми бревнами и репейным соком.
Глебка посмотрел вверх и вдруг осторожно спросил:
— Ты, наверно, по дому соскучился, да?
Следовало возмутиться: “Чё выдумал! Какое твое дело!” Винька промокнул ресницы и выдохнул:
— Ага…
— Это понятное дело, — сказал Глебка полушепотом, — оно со всеми случается.
“Только не с такими, как Мума”, — подумал Винька.
— Только не с такими, как Мума, — слово в слово повторил его мысль Глебка. Будто прочитал. И добавил: — Потому что такие, как он, — деревяшки.
— А ты скучаешь? — спросил Винька шепотом,
— А чего бы я сюда приходил, — так же шепотом отозвался Глебка. И все смотрел вверх. И в очках отражалось вечернее небо. — Здесь хорошо дом вспоминается.
— А ты на какой улице живешь?
— На Октябрьской. Недалеко от пристани.
“У-у”, — подумал Винька. Это было очень далеко от его дома, на другом краю города. Но, чтобы Глебке стало приятно, он сказал:
— Тебе хорошо. Там, наверно, из окон пароходы видать.
— Из окон не видать. Но там рядом обрыв, с него пристань видна и вся река до поворота… Только я больше люблю смотреть на паровозы.
— Почему?
— Ну… так. Там под обрывом, у воды, рельсы в несколько рядов, и по ним все время туда-сюда паровозы с вагонами движутся. Возят грузы на пристань и обратно. Сверху так интересно смотреть. Будто игрушечная железная дорога на столе… Ты, может, видел такую за стеклом в “Детских товарах” на Первомайской?
Винька видел. В те времена такая игрушка была великая редкость. Иногда дорогу включали. В эти минуты у витрины собиралась толпа — и ребятишки, и взрослые. Не толкались, не огрызались друг на друга, маленьких пропускали вперед.
Стоило это железнодорожное чудо триста рублей — сумма для Винькиных родителей непомерная. Для Глебкиных, видимо, тоже.
Но Глебке-то и ни к чему эта игра, раз рядом с ним настоящая дорога. Вернее,
— Кажется, там и станция есть, да? Я когда ходил на пристань, видел. Домик с башенкой…
— Конечно, есть! — почему-то сильно обрадовался Глебка. — Станция Река. Там моя мама работает диспетчером!
Хвастаться мамой, которая работает бухгалтером, было глупо. И Винька сказал:
— А мой отец служит на военном аэродроме. Он майор.
Уточнять, что служит отец временно, Винька счел излишним.
— Он, значит, был на фронте, да? — уважительно спросил Глебка.
— Конечно! У него три ордена и куча медалей.
— У моего папы тоже… были. Он погиб в Германии, когда война уже почти кончилась.
Винька стыдливо притих: вот похвастался дурак… Глебка, видимо, уловил его виноватость. И быстро сказал:
— Смотри, у тебя на локте кровь. Капелька…
— Где? Ой… это божья коровка!
Винька осторожным щелчком сбросил коровку в лопухи. Глебка с сожалением заметил:
— Надо было сказать: “Божья коровка, улети на небо…”
— Они вечером не летают. Только при солнышке…
— А я вчера бабочку “Павлиний глаз” видел. Вот такую большущую…
— Не поймал?
— Нет. А зачем ловить?
— Ну, может, для коллекции.
Глебка словно отодвинулся. Снял очки. Стал тереть стекла о ковбойку.
— Я не люблю такие коллекции. Мертвые…
— Я тоже не люблю.
Вдали хрипло затрубил горнист Юрка Протасов. Глебка надел очки и встал.
— Ну вот, поговорить не дадут. — Он сердито отряхнул широкие штанины. — Надо идти…
— Надо, — вздохнул Винька.
В палате Глебка с привычной суетливостью разделся и юркнул под простыню. Лег носом к стенке. Виньке казалось, что Глебка хочет оглянуться на него, но не решается. Винька тоже лег. Приподнялся на локтях, глянул через несколько кроватей на укрытого простыней Глебку и откинулся на спину.
Какие дураки придумали делать отбой, когда за окнами почти что белый день? Солнце золотится на верхушках сосен.
Прошлась по палате Валентина, задернула марлевые шторки (толку-то!).
— Ну-ка всем спать! — И ушла. Небось, на свидание с баянистом Васей.
Всюду шептались. Кого-то огрели подушкой. В углу, где койка Андрюхи Козина (дружка Мумы), рассказывали старый неприличный анекдот:
— Однажды Пушкин, Лермонтов и Маяковский идут по улице, а навстречу им гимназист. Гимназист говорит: “Все поэты дураки…” А Пушкин…
Винька натянул простыню на голову. После разговора с Глебкой было нестерпимо слушать всякую похабщину. Стыдно даже. Как если бы ты сам сказал мерзость, а Глебка Капитанов смотрит на тебя сквозь очки с тихим отвращением. Словно ты на его глазах пришпилил гвоздем к забору бабочку “Павлиний глаз”.
На следующее утро Винька подъехал с хитрыми переговорами к Юрке Шарову. Юркина койка стояла рядом с Винькиной. Шаров был вертлявый и озорной. Насмешливый. Сейчас он сидел на постели и деловито надувал засунутую под майку волейбольную камеру. Видать, его забавляло, как раздувается под майкой тугое пузо.
