Я как-то ничего уже не хочу. Ни к кораблям, ни головой в озеро. Даже не хочу видеть Эйку. Мне тяжко и стыдно, и я не представляю, что ей сказать. Я хочу… Одеться, наверное. И выбраться уже из воды, а то превращусь в одно из светящихся чудищ у подножия замка.
Я возвращаюсь в комнату, захваченную первозданной стужей, и роюсь в тряпках, раскиданных Эйкой по креслам. Всё это лиловое и охряное кажется одинаково бесполезным. Алое должно смотреться на мне особенно несуразно. Замотавшись в алое, я набрасываю сверху свой плащ, чтобы перестали стучать зубы, и отправляюсь гулять по замку. Окно-то надо чинить!
Зеркальный щит я прихватываю с собой. Я не самоубийца, несмотря на все потуги. Иначе отмучился бы давно, ещё когда остался один на маяке. Так чего мне бояться — зеркал? Возле одного из них я стою довольно долго, пока моё мокрое отражение с кровоподтёком на правом виске не сменяется постепенно выползающей из мрака безглазой нечистью. Видимо, у меня два отражения.
— Назад, — говорю я твари, дав ей по лбу Пером, но тварь не успокаивается и продолжает алчно разевать пасть.
В последний момент я отдёргиваю руку, а потом снова протягиваю пальцы к его зубам.
— Тошно тебе, да? Тошно… Сам виноват, что уж теперь. Назад, я сказал!
Я поднимаю щит, и тварь отскакивает в мёртвую мглу, узрев себе подобного. Любопытно, отчего они так боятся друг друга? И как видят сквозь сросшиеся веки?
Я добредаю до крайней комнаты — той, где в прошлый раз мастерил щит. Гвозди остались, можно ими заколотить окно. А, впрочем… Я достаю Перо и через полчаса добиваюсь своего — вышибаю дверь. Оттаскиваю её в наше семейное гнёздышко и намертво приклеиваю к оконному проёму чарами для крепления зеркал.
Метель в комнате опадает, обращаясь каплями воды. Я запираю второе окно и устраиваюсь на шкуре перед камином. Ужинаю холодной зайчатиной и обломками печенья. Даже компот сегодня не вызывает такой оскомины, как обычно. Я смутно соображаю, что не ел три дня. Но пока действие синей воды не выветрилось, нет ни слабости, ни усталости. Ощущения возвращаются чуть позже, причём все разом. Я едва добредаю до кровати и забываюсь, не успев почувствовать под собой постель. Следующие два дня наполнены таким бессилием, что я не могу ни ходить, ни есть. Только пью воду, но меня рвёт даже от воды.
Укус не открывается, но будит по ночам острой стреляющей болью. Тогда я лежу, не шевелясь, и часами слежу за луной, ожидая восхода. Днём я смотрю, как окна затягивает морозными узорами, и жду заката. Эйка так и не появляется.
На третий день я заставляю себя подняться, поесть и выбраться в лес. С затопленной стены я упал бы, но лёд стал толще или я стал легче. В результате я без происшествий добредаю до того берега, предварительно оставив записку для Эйки. Не кровью ― что за дикость? Карандашом на золочёной бумаге. С сопроводительным рисунком, как обещал. Но пока я в два захода перетаскиваю сонную добычу, бумажка остаётся нетронутой, и, в конце концов, я сжигаю её в камине.
Хочется оставить другое послание: «Счастливо оставаться» — и уплывающий в закат корабль. Но для этого понадобится красный карандаш, а они тут все зелёные. Я не помню, обещала ли Эйка вновь сюда заглянуть, но сегодня поздно начинать волноваться. Начну завтра, на свежую голову. И, пожалуй, поищу красный карандаш. Надеюсь, она просто бесится, а не угодила в новый переплёт. Если угодила, я точно убью кого-нибудь. Всех убью! А лучше скормлю Эйке.
Не надо было выпускать отсюда оборотней, напрасно Эй меня придержала! Так и так, конец один. Только теперь она кого-нибудь случайного съест. Я горячо надеюсь, что Эй забавляется с белочками. Но в лесу я её не встретил, и надежды тают с каждым часом. Всё равно надо будет поговорить с ней спокойно. О том, про что мы не говорили с первого дня. О любви и расставании. Я так понимаю, она на это намекает, ну так надо остановиться на чём-то одном! А не исчезать на непонятный срок.
Настраиваясь на мирный лад, чтобы без драк и выбивания окон, я разглаживаю покрывало на постели и немного прибираюсь. Швыряю в реку всё, что проще выбросить, а остальное заталкиваю в шкаф. Поднимаю кресла и стулья, поваленные Эйкой в борьбе за свободу. Вытряхиваю шкуру неведомого зверя и задумываюсь, чем бы заняться? В библиотеку путь неблизкий, а вдруг Эйка прилетит в это время? Вдруг у неё охота не задалась, и она будет совсем без сил?
Чуть подумав, я отворяю окно и разворачиваю к нему кресло. Втыкаю фитиль в остатки синей воды, поджигаю и оставляю на подоконнике в виде ориентира. А то она, чего доброго, метнётся к крайнему проёму и саданётся о дверь.
Так бы ей и надо! Я потираю разбитый висок, заматываюсь в плащ и сажусь в кресло. Не знаю, почему эта мёртвая девушка мне дороже собственной жизни. По-хорошему, бежать от неё надо, но я не двигаюсь. Спать неохота, еды хватает, воды — залейся. Я могу ждать вечно.
