— А когда он держит ее за талию, он чувствует, что держит в руках Россию?
— А ты спроси у него!
— Я всё же пойду туда, посмотрю! — решился Столыпин после паузы.
— Как хочешь!
Столыпин ушел, но вскоре воротился…
— И правда они здесь! Остановились в дверях! Жену обступили молодые поклонники.
— Естественно! А он что?
— Ничего. Стоит в стороне. Грызет ногти.
— Я ж говорил тебе: не женись!
Он. Извини, что поторопил! Но это было утомительно долго!
Она. Никак не пойму, в чем я повинна…
Он. Вина? О чем ты? Какая вина? Это моя беда. А не твоя вина!
Она. Что ты хочешь сказать?..
Он. Что есть нюансы. Более тонкие.
Она. Я веду себя как все — не более того!
Он. Это вовсе не значит, что поведение
Она. Ты же сам хотел, по-моему, чтоб я…
Он. …блистала в свете? Хотел. Моя ошибка. Но нельзя ж и за ошибки судить слишком строго!
Она. Почему я не могу побыть в свете среди шумных и внятных ровесников своих? Это вовсе не значит, что кто-то за мной бегает, вынюхивая… Как вы изволили мне писать в письме…
Он. Там сказано «кобеля»…
Она. Да. Это было грубо. Ужасно грубо! Женщина должна ощущать, что она стоит чего-то. Смотреть на себя чьими-то глазами.
Он. Согласен. Только…
Она. Вы всегда стремитесь меня увести. Мне скучно. Может, в этом дело?
Он. Я просто напомнить хотел! У вас четверо детей. И дочь — всего два месяца. А вы и так дважды выкинули с вашими танцами!..
Она. Вы смотрите всегда такими скучными глазами! Ну можно хоть в свете так грустно не смотреть?
— Какого Пушкина?
— Сочинителя!
— А почему ты хотел именно сегодня? — спросил Столыпин.
— Не знаю. Кто-то сказал мне, что он читал мои стихи. Может, соврал.
— Одобрил?.. А что он мог читать?
— «Хаджи-Абрека». Что-нибудь… А может, «Уланшу». Может, барковщину какую-нибудь… Он сам любил такие вещи!..
— Так вы и не познакомились! — сказал Столыпин не сразу, с досадой.
— А зачем? Ты ж слышал? «Скучные глаза». У меня тоже скучные глаза. И кому в нашем мире нужна поэзия?
Так устроен мир. Один ложится в землю, а другой едет с женщиной в Булонский лес.
Сани неслись с горы в темноту — в бездну без дна. Но, когда совсем рухнули в долину, просветлело. Они шли теперь медленно, лишь подпрыгивая на попадавшихся камнях. Затем дрогнули, наткнувшись на препятствие, и остановились. Сбоку у дороги виднелся большой камень — привалившись к нему, полулежал молодой горец с бородкой, повернутой острием к саням…
Он спросил почему-то у мертвеца, не ожидая ответа:
— И много ль горцы потеряли?..
Но труп открыл белесые мертвые глаза:
— Как знать? Зачем вы не считали?
— И зря говорят, что я рвусь на войну… «Удалая русская голова так и рвется на нож»… Я не рвусь вовсе — это война рвется ко мне! — сказал он сам себе, просыпаясь…
Он въезжал в заснеженный Петербург в середине Масленицы — четвертого или пятого февраля 1841 года, — в город, который невзлюбил с первого взгляда, но без которого обойтись не мог.
На заставе Московской вышла заминка: столпилось сразу несколько приезжих, средь них трое офицеров, и пришлось подождать с оформлением… «Лермонтов Михаил Юрьев. Поручик Тенгинского пехотного, отпуск…»
Город был завален снегом. Голубоватые в дымке утра сугробы тянулись вдоль улиц, сужая тротуары и вылезая на ездовую часть. Телеги и санные кибитки старались тесниться к середине дороги и осторожничали, объезжая встречные экипажи.
