— Дело в том, что она прибыла в Центр за две недели до нашего с Ритой появления. А это означает, что прибыла она не из-за нас, а из-за этих чёртовых наркотиков. И не понятно, как это связать с нами. И это может означать, что…
— Она не причастна к похищению Маргариты, и ехала на север совсем по другим делам, — предположил Гашек.
— Именно, — подтвердил Максим.
— И всё же, иди пока домой, — не найдя ничего лучшего, повторил своё предложение Гашек.
«В голове перестали отплясывать песни, что так долго призывали меня к романтическому отчуждению от жизни, разбивающему в кровь моё иррациональное убежище, хлещущее наотмашь по моему, не сглаженному морщинами, лицу и высасывающую из меня мою ничтожную сущность, выбрасывая её на грязные улицы мироздания, на потеху таким же, как я, теням этого серого мира.
Я внезапно перестаю быть незаметным самому себе, мне сложно играть в невидимку для себя от себя же. Меня увидела она, трижды проклятая реальность, увидела и не отпускает. Ведь я никогда не считал тебя сладкой и безоблачной. Напротив, ты была в моем представлении грязной и серой. Что же теперь? Ты хочешь, чтобы я в этом убедился, взглянув на тебя в упор?
Возрадуйся, жизнь! Я не буду убегать, я не намерен прятаться от тебя! Особенно, если я тебе так нужен. А я тебе нужен?.. А ты мне?»
Весь день Максим бродил вдоль набережной, измываясь над своим эго, получая сомнительное удовольствие от радикального самоуничижения.
«Зачем я этим занимаюсь? — спрашивал он себя. — Это что, оправдание? Это игра на контрастах того, что я есть, перед тем, кем я намереваюсь быть? Кому я это всё пытаюсь втолковать? Себе или тем, кто мало-мальски меня знает? Тут есть такие? Но, зачем? Чтобы в случае провала, они, или я сам, заявили о том, что всё бессмысленно, и эта бессмысленность была предопределена? Что за бред? И провал в чём? Иногда складывается такое впечатление, что кто-то вклинивается в движения моих мыслей и пытается их переправить в другое русло, запутывая сам мыслительный процесс. Кто это? Кроме меня, кто это ещё может быть?»
— Мне нужно остаться с Максимом наедине, — объявила цыганка.
Акира с Лалой послушно вышли из комнаты, закрыв за собой дверь.
— Присядь сюда, — сказала цыганка Максиму.
Максим покорно опустился на стул, оказавшись лицом к лицу с колдуньей. Лишь пятьдесят сантиметров столика отделяли его от пронизывающего насквозь взгляда. Максим скрестил руки, положив их на стол, и опустил глаза. Тишина обволокла комнату. Лишь поскрипывал маятник старых часов, висевших на стене за спиной цыганки. Максим непроизвольно взглянул на них.
— Что, молодой человек, время тебя пугает? — спросила цыганка, перехватив и притянув на себя взгляд Максима.
— Боюсь что-нибудь не успеть, — натянуто ответил Максим.
— Будь добр, выключи свет, — вдруг попросила она.
Максим, не задавая вопросов, поднялся и подошёл к входной двери. Перед тем, как щелкнуть выключателем, он успел подумать о том, что комната, в которой он находился, расположена в подвальной части квартиры, не имеющей окон, и отсутствие освещения погрузит её во мрак. «Какие пустяки, — решил он, — мрак». И выключил свет.
Однако во мраке комната не оказалась. Обернувшись, Максим увидел, как на столе медленно разгорается свеча, посаженная в громоздкий старинный подсвечник. Максим вернулся и сел за стол.
— Знаешь ли ты, кто ты есть? — сразу же спросила цыганка, глядя на Максима сквозь разраставшееся пламя свечи.
— Волков Максим Сергеевич, — нашёлся Максим.
Цыганка не улыбнулась и молчала.
— Или что вы имеете в виду? — настороженно спросил Максим.
— Судьба предопределена, судьбу не обмануть, судьбы не миновать. Бог всемогущ, Бог всесилен, Бог справедлив. Тьма сильна, но Бог сильней. Чью сторону примешь, за кого готов умереть: за того, кто сильней или за того, кто проиграет? Сила и судьба в борьбе между собой. Свет и тьма. Кто творит твои мысли? Кто строит твой путь? Судьбы не миновать, от Бога не укрыться. Верь, верь…
Максим закашлял.
— Верить? — прохрипел он.
— Ты веришь?
— Я не могу ответить на этот вопрос однозначно.
— Не уходи от ответа. Вопрос простой. Ты веришь?
— Нет, — шёпотом ответил Максим.
— Я так и знала. Судьбы не миновать.
— Я считаю, что нужно самому предопределять свою судьбу, творить свои мысли и строить свой путь. Я… — Максим снова закашлял. — Я не раб.
Цыганка не сменила выражение лица.
— Ты в беде, — усталым голосом произнесла она.
— Это не беда, — отшутился Максим, но тут же понял, что это у него не получилось, и находится он в состоянии легкого оцепенения и напряжения, словно под гипнозом.
— Слушай себя, слушай. Ветер носит жизнь по миру, мир по жизни. Ветер вечности в нас, во всех нас, в тех, кто жил, живет и будет жить. Твоя судьба в руках Бога и вечности. Ты с Богом?
— Я не раб, — сдавленным голосом прошептал Максим. Теперь он ясно осознал, что сознание его не ясно. Цыганка ни на миг не отрывала от него взгляда.
— Кто ты?
— Я Максим Сергеевич Волков, — механически повторил Максим, но уже не улыбаясь.
