– Пожалуйста, извините меня за многоречивость, господин, но случается, что красота вянет, фигура оплывает, а девушка все еще многого стоит, достойна редкой судьбы. Она не должна вступить на путь, которым сегодня вынуждены идти все куртизанки. Меня заботит участь самых одаренных, моей Кику-сан. Я призываю вас подарить будущее этим редким дарованиям, помочь им занять то положение, которого они заслуживают. Чтобы достичь совершенства в пении, танцах, игре на музыкальных инструментах, надо учиться долгие годы. А служение любви на ложе требует молодости – ничто не возбуждает желание сильнее. Не правда ли?
– Да. – Торанага внимательно разглядывал ее. – Стало быть, гэйся может обходиться и без постельных игр с гостями?
– Это не будет входить в ее обязанности, какие бы деньги ни предлагали. Гэйся получат право не спать с гостями, господин. Если гэйся сама пожелает снизойти до кого-то – другое дело. Она может осчастливить его с разрешения хозяйки, но цена окажется весьма высокой – какую только в состоянии предложить избранник. Желающие вкусить любви с девушкой, которая посвящена в тайное учение спальни, обратятся к куртизанке; гэйся и ученицы гэйся станут неприкасаемы. Пожалуйста, извините, что я говорю слишком пространно. – Гёко поклонилась, Кику тоже. Палочка с благовониями почти прогорела.
Торанага расспрашивал их вдвое дольше оговоренного времени, радуясь возможности больше узнать о «мире ив», их мыслях, надеждах и страхах. То, что он узнал, привело его в возбуждение. Разложив по полочкам полученные сведения, чтобы использовать их в будущем, он отослал Кику в сад.
– Мне бы хотелось, Гёко-сан, чтобы госпожа осталась здесь до рассвета, если пожелает, конечно, и если свободна. Не будете ли вы так добры спросить ее? Разумеется, я понимаю, что она, наверное, устала. В конце концов, она так долго и так прекрасно играла. Я пойму. Но может быть, она подумает о моей просьбе. Я был бы очень благодарен, если бы вы спросили у нее.
– Само собой, господин. Я уверена, что ей польстит ваше приглашение. Это наша обязанность – всеми силами служить вам, так ведь?
– Да. Но здесь, как вы справедливо указали, особый случай. Я пойму, если она скажет, что слишком устала. Пожалуйста, спросите у нее сейчас. – Он вручил Гёко маленький кожаный мешочек с десятью кобанами, сожалея о широком жесте, но зная, что его положение того требует. – Может быть, это вознаградит вас за утомительный вечер и послужит знаком моей благодарности за ваши идеи.
– Наш долг служить вам, господин, – произнесла Гёко, и Торанага заметил, что она пытается обуздать себя, но пальцы ее против воли нащупывают сквозь мягкую кожу монеты, норовя сосчитать их. – Благодарю вас, господин. Пожалуйста, простите меня, я сейчас спрошу ее. – Странным и неожиданным образом глаза ее наполнились слезами. – Пожалуйста, примите благодарность от простой старой женщины за вашу любезность и за то, что выслушали нас. Единственной наградой за все удовольствия нам служит река слез. Честно говоря, трудно объяснить, что чувствует женщина… Пожалуйста, извините меня…
– Послушайте, Гёко-сан, я понимаю. Не беспокойтесь. Я обдумаю все, что вы сказали. Ах да! Завтра на рассвете вы обе поедете со мной. Несколько дней в горах станут для вас хорошей переменой обстановки. Я думаю, цена контракта к тому времени уже будет установлена, да?
Гёко поклонилась, рассыпавшись в благодарностях, потом отерла слезы и твердо сказала:
– Могу ли я теперь узнать имя благородного человека, для которого выкупается контракт?
– Ёси Торанага-но Миновара.
…Сейчас, ночью под Ёкосэ, в приятной прохладе, когда музыка и голос Кику-сан завладели умами и сердцами, Торанага позволил себе помечтать. Он вспомнил, какой гордостью светилось лицо Гёко, и снова задумался об удивительной доверчивости людей. Не странно ли, что самые умные и хитрые из них зачастую видят только то, что хотят видеть, и крайне редко способны заглянуть за самые тонкие завесы. Они пренебрегают действительностью, гонят ее от себя. И потом, когда мир рассыпается на кусочки, валятся на колени, чтобы вспороть себе живот или горло, рвут на себе волосы, оплакивают свою карму, винят богов или ками, своих господ или мужей, вассалов – что-нибудь или кого-нибудь, но никогда себя. Удивительно.
Он посмотрел на гостей и увидел, что все по-прежнему следят за девушкой, погруженные в мечты, захваченные артистизмом музыкантши. Все, кроме Андзин-сана, который раздражен и обеспокоен.
«Ничего, Андзин-сан, – весело подумал Торанага, – ты еще не обтесался. Со временем все придет, и не так уж это важно, пока ты повинуешься мне. Настанет день, когда мне потребуются твои обидчивость, гнев и ярость.
Да, вы все здесь. Оми, Ябу, Нага, Бунтаро, Марико, Кику-сан и даже Гёко, мои ловчие птицы, соколы и ястребы Идзу. Все здесь, за исключением одного – христианского священника. И скоро настанет твоя очередь, Цукку-сан. Или, может быть, моя».
