– Выходит, царя Соломона мудрые изречения – пустословие, а царя Давида стихи во славу Господа – тарабарщина? Это ли сказать ты хотел, Азрикам? Знай же, слова твои – зерна отчаяния, и если взойдут семена …
– То породят ядовитые плоды, – закончила за брата Тамар.
Азрикам ничего не ответил Тамар, боясь не совладать с подступившим гневом, но вновь обратился к Тейману.
– Я думаю, сколь не подобают невразумительные речи царю, столь неуместно краснобайство для простолюдина. Пустобрехи ученые глупы, как торговцы старьем. Надуть такого – пару пустяков. Принесет серебро на рынок, ему скажут: “Олово это” – он и поверит, а над ним смеются. Не с вельможами и воеводами им якшаться! Кто бы их замолчать заставил!
– Ты глух к духовности, Азрикам. Однако присмотрись к вещам. Знатный и богатый невежда всю жизнь накопляет сокровища, а кончит век – и в памяти людей и следа о нем нет. И где труды его? За безвыходностью богач оставляет потомкам сокровища – ему более нечего оставить. А знаток слова Божьего умрет, и мудрость его живет и людям светит и в поколения передается, и помнят и славят его. Не видеть этого – слепцом блуждать! – возразил Тейман.
Затянувшийся диспут утомил Тамар. В словах Азрикама слышит лишь зависть и злость.
– Довольно говорить! По делам и по замыслам Бог поделил людей и разные языки им дал. Языком знания говорит мудрый, языком сердца – бескорыстный, а с языка завистника капает желчь. У каждого своя стезя, и люди по сходству роднятся, и человек жнет, что сеет, – внесла свою долю Тамар.
Тут Азрикам вспомнил урок искушенного Зимри и спохватился: зачем от сердца говорил?
– Я Амнона доброжелатель. Приготовлю ему щедрый дар, чтоб не знал нужды и любимым занятиям предавался. Знай же, Тамар, если нелестное о нем сказал, так это вырвалось по ошибке, а я за ошибки не цепляюсь.
– Цепляешься ли ты за ошибки или признаешь их – что мне до этого? – ответила Тамар.
Праведный Зимри
Тут хлынул проливной дождь и помог Азрикаму оставить невыгодную тему. Он сдержал гнев и стал рассуждать о том, что вот, мол, дождь помешает сборщикам урожая. А Тамар слушает рассеянно и все высматривает Амнона в окне. И видит – возвращается Амнон верхом, ибо дождь помешал ему добраться до Царского поля.
В комнату вошли Амнон и Зимри. От зоркого глаза последнего не ускользнуло, что между Тамар и Азрикамом случился спор, если не ссора.
– О чем судили-рядили? – спросил Зимри.
– Спорили о награде, что ждет мужа на пути его, – ответил Тейман.
Зимри горестно склонил голову на грудь, издал тяжкий вздох и заговорил.
– Награда, что ждет мужа? А я спрошу, чего ждать от мужа? Как волос на голове – число грехов человека, ибо он следует желаниям сердца. Скажем, глядит он в глаза девице или голос ее нежный ловит – и уж этим преступает закон, ибо в голове его похотливые мысли роятся. Да что там мысли! Ведь и руками, и ногами, и губами грешит мужчина! – вдохновляется Зимри.
– И обонянием грешить можно? – спросил, пряча улыбку, Тейман.
– Зря смеешься, юноша. О себе скажу. Нынче был в саду твоего отца. Деревья моложе трех лет. Плоды их запретны. Но какой чудный запах от завязи! Так нос толкает к греху. Даже малого греха следует остерегаться, а если допущен – непременно каяться. Вот, принес двух искупительных жертвенных горлиц.
– Двое-трое таких ревнителей покаяния, как ты, Зимри, опустошат иерусалимские овчарни и голубятни, – сказал Тейман. – Бедные бараны и горлицы простятся с жизнью за грехи сих мужей. А там настанет очередь овец Кэйдара и Ливана, и те иссякнут! Да и не диво это: по твоей науке всякий помысел преступен, каждый шаг грешен. Счастье наше, что Господь снисходителен и не столь щепетилен. Нет, Зимри! Земной человек – не ангел небесный. У этих двоих – разные пути. Впрочем, Амнон ближе нас всех к учению Бога. Послушаем его.
– Не стану судить людей, – с неизменной скромностью заявил Амнон, – а поучать чрезмерно – словно жвачку жевать. Хорошо об этом говорил пророк наш Миха из Морэйши: “Помни Бога, будь скромен, будь милосерден!” – таков смысл слов его.
– Как красива и чиста твоя речь, Амнон! – воскликнул Тейман.
Отец, мать, сын
Вошедшая Тирца пригласила спорщиков к столу, где заняли места Иядидья и званые гости – все вернулись из Храма, принеся жертвы.
После трапезы приглашенные разошлись по домам, благословив хозяина и дом его.
– Сегодня как мы согрешили, Зимри? Глядя глазами, слушая ушами, вдыхая носом? – продолжал подшучивать Тейман.
– Зачем грешить насмешкой? Ты юн годами, а я много пожил, и за спиной ношу нелегкий короб прошлых грехов, и забота моя велика: отмыть их, – с обидой ответил Зимри.
Услыхав сей разговор, Иядидья отослал Зимри по делам.
– Зачем, сын, смеешься над жаждущим спасения души? Учись смирению у него! Видел бы, как в Храме он проливает слезы раскаяния в былых грехах, как тронул сердца коэнов, как почитают его истинно верующие! – с укоризной сказал Иядидья.
Тейман устыдился.
Иядидья удалился к городским воротам послушать речи старейшин.
