И вот, наконец, он, на плите-крышке. Ныряльщик.
Неба на этой фреске нет.
Я немею. ритм сердца замедляется.
Неизвестно, кого похоронили в этой могиле. на табличке по-итальянски и по-английски написано, что останки покойного были обнаружены в виде праха, в окружении трех сосудов – один из них содержал ароматизированное масло, которым пользовались атлеты, частицы металла, не поддающиеся определению, и фрагменты панциря черепахи. Мотив ныряльщика, кстати, редко встречается в погребальных росписях.
У входа в зал на плоском экране показывают фильм об открытии могилы в 1968 году. Маячат лица археологов, рассуждающих о таинственной символике фрески. По мнению некоей Дейзи, американской исследовательницы, нырок имеет «магический и религиозный смысл», связанный с орфизмом – загадочной религией, тайну которой Античность сумела сохранить до наших дней. Мы стали свидетелями «очистительного возрождения морскими водами», объясняла она, видя в ныряльщике душу умершего, освободившуюся из телесной тюрьмы. Французский археолог рассказывал, что панцирь черепахи в могиле был, вероятно, частью музыкального инструмента, подобного тому, на котором играл Орфей, который потерял любимую, но сумел своим пением тронуть бога преисподней и добиться позволения вернуть ее в мир живых. Тот же ученый говорил о золотых пластинках, на которых были выгравированы закодированные инструкции для умершего, следующего в потусторонний мир, и молитвы: «Счастливый, трижды счастливый, из смертного ты станешь богом».
От этой красоты мне было больно. Пас, я уверен, понравилось бы. Я протянул руку к ныряльщику, проигнорировав раздавшееся пронзительное гудение. Положил ладонь на холодный камень. Кем же ты был, ныряльщик, младший братец моей любимой?
–
Я отошел. Ноги не держали. Я сел перед могилой и обхватил голову руками. Плита, камень, стена. Меня захлестнул гнев. На Луку, толкнувшего меня сюда, на себя – за то, что послушался его совета, на всех этих ученых, рассыпавшихся в комментариях о химерах народов прошлого. Пас стала бессмертной, стала богиней,
Я не был Орфеем, да и все равно даже Орфею не удалось вернуть Эвридику. Просто потому, что мертвые мертвы. Их вернуть нельзя.
Я вышел из музея. Бесцельно прогулялся по раскопкам. В ресторане, который с 1929 года утолял голод посетителей, я не притронулся к своей тарелке. На стенах афиши 30-х годов сулили театральные представления и античные танцы на следующей неделе. На черно-белых фотографиях девушки в платьях весталок танцевали под колоннами храма. Казалось, языческое действо начнется здесь с минуты на минуту.
Перед уходом я прошелся вдоль храма Посейдона с его мощными колонами, поблуждал среди развалин амфитеатра и бассейна, посвященного Афродите.
Я искал выход, как вдруг увидел двух женщин из поезда.
Они сидели у корней высоченной оливы, которая прямо перед храмом Афины давала посетителям благодатную тень. Здесь расположились несколько человек и, сидя на траве, закусывали сандвичами. Две женщины – вернее, женщина и девушка – не ели, но кого-то кормили. То, что я принял за корзину, оказалось клеткой изрядных размеров. Покрывающую ее ткань сняли, и та, что помоложе, открыв дверцу, с величайшей осторожностью запускала туда руку. Вытаскивая ее назад, она доставала то ли зернышко, то ли червяка, бог весть, из коробочки, которую держала вторая женщина. Я прищурился, пытаясь рассмотреть. Птица или грызун? Змея? Нет, не видно. Надо было подойти ближе. Я так и сделал и был уже метрах в трех от них, когда старшая меня заметила. Она повернулась к своей юной спутнице, та закрыла клетку и, сняв очки, как будто они ей мешали, уставилась на меня.
Она смотрела достаточно долго, чтобы я мог хорошо разглядеть ее глаза. Бледно-зеленые. И теперь, когда наконец всплыло это воспоминание, мне не надо задаваться вопросом, мерцали ли, да или нет, в этой бледной зелени золотые искорки. Потому что я уверен: эта девушка в Пестуме, с овальным лицом и огромными глазами, – та самая, что постучалась в мою дверь. Эта девушка – Нана.
