–
Я отмечаю, что она так и не вернула мне «Дафниса и Хлою». И готов дать руку на отсечение, что книгу она даже не открыла. Потому что все это она уже знает, и куда лучше меня.
Вечеринка у нее дома подтвердила мои догадки.
Приглашение подсунули мне под дверь. Оно было оформлено как уведомление о смерти. Несколько белых строк на черном фоне в обрамлении греческого орнамента, узора, имеющего свойство двигаться вперед, возвращаясь назад. Целый символ.
НИКОС СТИГЕРОС
ИМЕЕТ ОГРОМНОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ
ПОХОРОНИТЬ
МОНОТЕИЗМ
ВИНО – ЛИТЕРАТУРА – ЗЕРНА ГРАНАТА
На улице вскоре замельтешили машины, из которых выходили черные силуэты. Их драгоценности расцветили ночь острыми отблесками.
Я очень нервничал, нажимая на кнопку звонка. За дверью было уже шумно. Открыла женщина, при виде которой я чуть не сбежал. Ей было лет пятьдесят-шестьдесят, серые волосы, темные глаза. Эта самая женщина была в Пестуме с девушкой, которую я принял за Нану…
Нану, тотчас появившуюся, в маленьком черном платье. Сероволосая женщина скрылась.
Нана тащит меня в квартиру, которую я вижу на сей раз в свете десятков черных свечей. Мебель сдвинута, но произведения искусства все так же висят на стенах. Вещица Форназетти тоже на месте, в углу, у двойной двери, по-прежнему закрытой. В креслах болтают гости. Те, что помоложе, сидят на полу по-турецки. Одетые от коктейльных платьев от-кутюр до самого радикального
– Родня и кое-кто из друзей, – говорит мне Нана и, извинившись, исчезает в нарастающей суете.
Ко мне подходит блондинка. Ее платье без рукавов, зато почти закрывает шею, украшенную чем-то вроде торквеса[92]. Слишком тонкие губы, кажется, готовы убить словом.
– Вы, должно быть, соседушка, – говорит она, глядя на меня неприветливо.
Определение мне совсем не нравится, но я киваю. Протягиваю руку:
– Сезар.
– Амбициозно[93], – замечает она, подав мне свою, но не представившись. И ускользает к вновь прибывшим.
Женщина в черной блузе несет черный лаковый поднос, уставленный черными бокалами, которые наполнены черной жидкостью.
– Фессалийское вино, – говорит мне молодой человек с почти азиатскими глазами, тонкой бородкой и дредами, в длинной рубахе и повязанном вокруг бедер саронге. – Я сводный брат Наны. – Он чокается со мной и отворачивается, перехваченный молодой женщиной в платье-футляре.
В квартире уже человек тридцать. Дядя-поэт что-то запаздывает. Выпив свое вино, я иду искать Нану. Вокруг говорят по-гречески, громко. Фортепьянный мотив наполняет комнату. По клавишам барабанит молодой человек в смокинге, тоже босой. Я снимаю мокасины и заталкиваю их под комод. Беру еще бокал, рассматриваю стены, любуюсь профилем юноши за подписью Данте Габриэля Россетти, потом фотографией обнаженной женщины, снятой сквозь струны арфы. Я выхожу из гостиной и оказываюсь в длинном коридоре. Вдали маячит зеленый свет. Иду туда. Он исходит из огромной ванной комнаты четких линий, целиком отделанной зеленым мрамором с серыми прожилками. В центре стоит большая прямоугольная ванна, тоже мраморная, полная воды с душистой пеной.
Я умывал лицо под краном, разглядывая множество баночек с кремом и бутылочек, стоявших вперемешку вокруг раковины, как вдруг справа от меня заволновалась вода. Женская рука вынырнула из пены и оперлась на край ванны. Следом появилась голова. Два светлых глаза, тонкий нос, рот – он приоткрылся и длинно выдохнул, как после долгого нырка. Затем из воды поднялись округлые плечи, на которых лежали, лаская, длинные мокрые волосы.
– Извините.
Пятясь, я натыкаюсь на препятствие. Из кожи и металла. Марчелло.
– А, соседушка? Я, кажется, помешал?
– Ничего подобного, я просто не видел, и…
– Наоборот, это надо видеть! Покажись, Дита!
Я поворачиваюсь к ней. Ситуация ее, похоже, изрядно забавляет. Она встает во всей своей наготе, без малейшего стеснения и даже с очевидным удовольствием.
–
Молодая женщина обжигает его взглядом:
– Кончай тарахтеть по-итальянски, это смешно. Дай мне лучше полотенце.
– Я вас оставлю, – говорю я.
– Еще минуту.
