Когда я добираюсь до пансиона, хозяйка стоит, уперев руки в бока, перед занавеской из бус и кивает мне на стол, накрытый у моря. Меня ждет холодное пиво. Капельки воды стекают по бутылке, украшенной этикеткой с единорогом.
Неплохо обращаются с узником.
Жители деревни снуют туда-сюда, пьют, смеются, едят. Дети и старики, некоторых я уже узнаю. Рыбаки. На меня никто не обращает внимания. Я кусаю брызжущий соком помидор. Вонзаю зубы в мякоть осьминога. Я чувствую себя прозрачным.
У себя в комнате ложусь на кровать поверх покрывала, оно мягко касается кожи. Окно открыто, небо усеяно звездами, а мне не до созвездий. Слышен плеск волн. Я в безбрежности. Я забываюсь. Маленький идол светится голубым светом. Я угадываю изгибы тела, золотой диск. Мне снятся хорошие сны.
В ушах звучит фраза с раскатистыми «р». Чьи-то руки с силой трясут меня. Я открываю один глаз и вижу мою хозяйку.
– Просыпаться, – добавляет она по-французски, как будто я еще не понял.
Я в чем мать родила. Ее это, похоже, не смущает. Я пытаюсь натянуть на себя простыни, она откидывает их и жестом дает понять, что надо вставать.
– Атанис, – говорит она.
Сердце начинает биться часто-часто.
Она ждет, пока я оденусь. Следит за мной, моя тюремщица, чтобы я не вздумал сбежать. Мы спускаемся.
Я прохожу следом за ней через занавеску. Еще темно. На террасе ни звука, только плеск моря. Деревня крепко спит. В атмосфере чувствуется та живость воздуха, что предшествует неминуемому пробуждению солнца, дымка раннего утра, бодрящая, полная острых запахов природы, аромата мяты и козлиного душка.
За моим столом уже кто-то сидит. Я подхожу.
– Я вас не слишком рано разбудил?
Голос слабенький, дребезжащий. Это голос старичка. Передо мной и сидит старичок, одетый в белый с красным тренировочный костюм из полиэстра. Серо-седые волосы, зачесанные назад, растут низко на лбу. Лицо в морщинах, черты различаю плохо. Я слегка разочарован. И это Атанис?
Он держит в руке дымящуюся кружку.
– Нет, – отвечаю я. – Я уже ломал голову, что, собственно, я здесь делаю.
Я по-прежнему стою. Он показывает на стул напротив:
– Я оставил вам лучшее место.
– Чтобы посмотреть восход солнца?
Он улыбается:
– Не только…
Появляется хозяйка. Ставит передо мной кофе. Перед стариком она опускает глаза.
Он ничего не говорит. Ждет, изучает меня. Я рассматриваю эмблему на его костюме. Профиль увенчанного лаврами атлета, а над ним надпись: «Олимпиакос». Футбольный клуб из Пирея, клуб рабочего класса. Этот человек похож всего лишь на пенсионера, который через пять минут займется тайцзи[102], любуясь рассветом. Или отправится на рыбалку.
Я вдруг слышу шум в воде за его спиной. Всплеск. Он оборачивается к морю: «Дельфины… Смотрите». На волнах играет свет. Ночи осталось недолго. Я различаю в нескольких метрах от набережной очертания, зыбкие, быстрые. И это все.
– Мы пропустили прыжок, жаль, – говорит он и начинает тихонько петь:
Я ставлю чашку на стол с некоторым раздражением. Он умолкает.
–
Он говорит тягучим голосом, но без всякого акцента.
– Нет, я не видел. Это ради дельфинов вы вызвали меня сюда?
Он улыбается. Я лучше различаю его черты, рисунок морщин на лице, зеленые глаза под антрацитовыми бровями. Их зелень темнее глаз Наны.
– Нет. Не ради дельфинов.
– Ради чего же?
– Моей дочери…
Я перебиваю его:
– Я не знал, что она несовершеннолетняя…
Старичок смотрит на меня удивленно:
– О чем это вы?
– О Дите. повторяю, я не знал, что она несовершеннолетняя.
Он от души смеется.
– Кто это выдумал?
Я ничего не отвечаю.
– Это Нана? – спрашивает он. – Решительно, вся в меня.
Я опускаю глаза. Чувствую себя смешным. Одураченным.
– Не кипятитесь, – говорит он, поднося к губам кружку с горячим чаем. Дует на него, отпивает глоток. – Нана не хотела вас обидеть. Это я попросил ее отправить вас сюда. Что до Диты, нет, нельзя сказать, что она
Он смотрит на свои руки.
– Я знаю, что вы запали на Нану, но ни о чем не жалейте. Нана не отдается.
Я поднимаю брови:
– По определению?
Он весь подбирается:
– Полноте, Сезар, не говорите мне, что вы еще не поняли?
Солнце встало вдруг, разом, осветив дымчатым светом наш стол, его лицо, море у нас под ногами. Пение птиц разорвало тишину. Пахло солью и смолой, почти ладаном.
Божья коровка села на его коричневую от солнца руку. Он смотрел, как она ползет по пальцам, останавливается во впадинках между венами и сухожилиями, потом, расправив крылышки, взлетает.
– Где мы?
– В Греции.
– Спасибо, что просветили.
Он улыбнулся.
– Можно назвать этот остров Делосом, Наксосом, Митиленой и даже Итакой, что это меняет?
– Вы здесь живете?
– Живем ли мы?
