В следующий миг Агеев был снаружи. Заряжающий, стоя на броне, размахивал сорванной с себя нательной рубахой. Артиллеристы заметили сигнал, огонь прекратили. Чтобы окончательно успокоить их, Агеев нырнул в башню, поднял ствол танковой пушки и уж потом снова присоединился к заряжающему.
В лесу танкистов окружили изумленные бойцы, начались расспросы, но Агеев, не отвечая, попросил доставить его вместе с пленными к старшему начальнику. К его радости, этим старшим начальником на участке обороны оказался их комбат. С радостью и удивлением встретил он разведчиков. Выслушав Агеева, попросил указать на карте расположение колонны фашистских танков, доложил по радио обстановку в штаб части, потом обратился к разведчикам:
- Молодцы. Весь экипаж приказано представить к наградам. Засмеялся: - А мы тут гадали, что за шум у немцев. Из штаба спрашивают, кто послал рейдовую группу к фашистам в 'тыл, мы руками разводим, а оказывается, действительно наша работа. Теперь отдыхайте, вы ведь все равно пока "безлошадные". Пленных сами доставите в штаб.
- Товарищ капитан, - заговорил Агеев. - Мы не "безлошадные" "тигр" вполне исправен. Мы его уже обкатали, снарядов достаточно. Только вот кресты закрасим да подзаправимся - и готовы в бой. А отдыхать будем по очереди в танке, пока в обороне стоим. Разрешите?
- Ну что с вами делать, - улыбнулся комбат. - Занимайте свое место. А в обороне мы вряд ли застоимся.
Через полчаса, позавтракав и дозаправив трофейную машину топливом, экипаж младшего лейтенанта Агеева занял указанную ему позицию на лесной опушке. Теперь в нем снова находилось четыре танкиста, так что экипаж был вполне боеспособен. Владимир Возовиков, Владимир Крохмалюк. Солдат верит в бессмертие
- Я всегда с волнением прикасаюсь к фронтовым запискам,
рассказывал наш собеседник генерал-майор Рязанский.
Перебираешь пожелтевшие странички, и перед взором проходят
давние события во всем их грозном величии. Сквозь дымку
времени смотрят полузабытые лица боевых товарищей. Живых и
павших. Каждый листок - память о чьей-то судьбе.
Убеленный сединой, прошедший через горнила суровых
испытаний, генерал показал несколько ученических тетрадей.
Исписанные торопливым, неровным почерком страницы говорили,
что автор записок работал не в тиши уютной квартиры, а в
суровых условиях боевой обстановки.
- Эти тетради, - продолжал генерал, - были отданы мне
почти сорок лет тому назад. Вспоминается первое мая сорок
пятого года. Разгар Берлинской операции. Весеннее солнце
утопает в дыму жесточайшего сражения, разгоревшегося между
пятым гвардейским механизированным Зимовниковским корпусом и
пятидесятитысячной группировкой гитлеровцев. Фашисты бешено
атакуют, стремясь прорвать фронт корпуса и уйти на запад.
Бой идет в долине реки Ниплиц, между населенным пунктом
Цаухвитц и городом Беелитц, что в тридцати пяти километрах к
югу от Берлина.
Корпус дерется на два фронта, так как ему одновременно
приходится отражать удары частей двенадцатой армии
гитлеровцев под командованием генерала Венка, вызванных на
помощь окруженному гарнизону фашистской столицы.
В критический час в район боевых действий корпуса прибыл
командующий четвертой гвардейской танковой армией гвардии
генерал-полковник Лелюшенко. Прибыл не один. С ним полк
"катюш", самоходно-артиллерийская бригада и бригада
армейских саперов. По просьбе командарма в воздух для
поддержки зимовниковцев был поднят гвардейский штурмовой
авиационный корпус-гвардии генерал-лейтенанта авиации
Рязанова. Небо и земля стонали от непрерывного рева моторов,
грохота артиллерии, треска очередей, заглушаемого гулкими
разрывами фаустпатронов. Воздух поминутно полосовали.
огненные трассы "катюш".
Среди такой вот кутерьмы мне запомнилась, как в окоп на
командном пункте командира корпуса вошел офицер связи
гвардии капитан Брагер. Видя, что командарм слушает доклад
командира корпуса - гвардии генерал-майора танковых войск
Ермакова, капитан подошел к начальнику штаба и доложил о
передаче боевого распоряжения командиру двенадцатой
гвардейской механизированной бригады Герою Советского Союза
гвардии полковнику Борисенко. Капитан нанес на карту
положение бригады и лишь потом скупо сообщил: посланный на
рассвете на командный пункт бригады офицер связи лейтенант
Овчаренко пакет с боевым распоряжением вручил вовремя,
несмотря на тяжелое ранение, полученное в схватке с
разведчиками противника...
Лейтенанта Овчаренко я увидел несколько позже, когда его
отправляли в госпиталь. Он узнал меня и попросил достать из
полевой сумки тетради и фотографию. "Прочтите, - сказал он,
улыбнувшись через силу. - Может, быть, пригодится..." Унесли
его в бессознательном состоянии.
И вот теперь, через много лет, первые же строчки
лейтенантских записок, сделанных под разрывами бомб, вызвали
в памяти смуглое лицо юноши-офицера, темные глаза южанина, в
которых одновременно светились и мальчишечье любопытство, и
энергия настоящей мужской воли. Тогда ему не было и
двадцати, но в штабе корпуса его считали зрелым, боевым
офицером, ему доверяли ответственные задания.
Нас, фронтовиков, нередко спрашивают, каким образом
