Сиреневый cад полностью

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я работала старшей медсестрой в доме престарелых, который походил больше на здание местной тюрьмы: маленькие окна, толстые стены, высокий забор, большие железные двери. Ужасное место. Я проводила там почти что по двенадцать часов в сутки, и, покидая его, каждый раз я чувствовала облегчение. Работы не было, поэтому, несмотря на стаж и хорошее образование, приходилось работать там, где оставалось.

Если честно, мне нравилась моя работа. Помогая людям, я всегда чувствовала радость и понимала, что я живу не зря. Я любила всех людей, окружавших меня, каждого знакомого и даже каждого случайного прохожего. Я любила людей, несмотря на их недостатки. Меня никогда не привлекала архитектура или даже природа. Всё, что никак не касалось характера, поступков, жизни человека, не было для меня интересным. Я не была общительной, но мне очень нравилось то, что люди довольно часто мне ведали о своей жизни. Мне это доставляло невероятное удовольствие. Я замечала как им, – часто одиноким, никому ненужным людям, – сразу же становилось лучше после разговора со мной. Я старалась не давать им советов и не хотела учить их жизни, так как считала это неверным. Каждый должен сам понимать, как ему следует поступать.

Работа была не из лёгких. И мне никогда не было скучно. На моей смене часто происходило что-либо: то ли кто-нибудь заболевал, иной раз умирал. Нужно быть бездушным человеком, чтобы спокойно относиться к своей работе. Дом престарелых – это то место, из которого люди уже никогда не уходят сами на своих двоих, их выносят вперёд ногами, и только.

Другие работники воспринимали смерть вполне нормально. Они никогда не были привязаны к кому-либо из стариков столь сильно, как я. Каждая смерть была для меня ударом, каждая оставляла в моей памяти след. Я часто плакала и никак не могла подавлять в себе чувство жалости к умершим и умирающим. Подолгу размышляя о смерти, понимая её естественность и неизбежность, я испытывала чувство постоянного страха.

Спустя некоторое время, я всё же научилась, не то чтобы подавлять свои чувства, а скрывать их от самой себя. Даже дети стали замечать во мне изменения. Они говорили, я стала серьёзной, а слово «серьёзный» я часто понимала как бесчувственный. И я отнюдь не хотела быть такой.

Стоял февраль, вернее он уже близился к концу.

В наших краях это мерзкое время: холодно, пасмурно, грязно. Единственное, что радовало – весна, до которой оставалось всего ничего. Я сидела у себя в кабинете, только что закончила работу с документами. Через минут пятнадцать я собираюсь навестить миссис Лоуренс, которая утром жаловалась на головную боль. Она была метеозависимой, как и многие другие, но страдала от этого больше остальных.

Я взглянула в окно – всё также хмуро и ужасно, как всегда. Когда-то я мечтала переехать в Юму, но так и не решилась. В феврале я очень часто вспоминаю об этом, и признаюсь, что жалею о том, что всё же не решилась.

Я резко перевела свой взгляд на картину, висящую на стене. Она всегда поднимала мне настроение и заставляла улыбаться. Её нарисовал мой старший сын. Раньше он увлекался художеством, но поступив в университет, он совсем позабыл о своём увлечении и с головою погрузился в учёбу, с мечтою вырваться отсюда. На картине был изображён деревенский домик в Подмосковье, узкая тропинка и большой куст цветущей сирени, склонившийся книзу, как немощный старичок.

Я была той ещё мечтательницей. Я могла часами смотреть на картину, представляя, что мы с детьми все вместе идём по этой самой тропинке к дому родителей, и как мы останавливаемся у куста сирени, и как любуемся им.

Родители не раз спрашивали меня, растёт ли у нас сирень. В энциклопедии сказано, что сирень распространена в диком состоянии в Юго-Восточной Европе и Азии, но это не исключает того, что она, действительно, встречается у нас в США. В нашем штате её нет, но я знаю, она растёт в Нью-Йорке, – преимущественно в Рочестере, – и в Калифорнии, – её там называют «California rose». Однако, многие, кто когда-либо застигал цветение сирени в России, признаются, что в Америке она не пахнет столь сладко, как на моей родине.

Мы переехали в США в 1991-м, после распада СССР. Я накануне вышла замуж за своего давнего школьного друга. Мы не о чём не размышляли тогда столь тщательно; я имела довольно небольшое представление об Америке и очень слабо владела английским. Мои родители остались там, в Подмосковье. Они ни разу не приезжали к нам, а мы навещали их всего четыре раза…

– Миссис Фостер, – раздалось из-за двери. (Я стала миссис Фостер, когда вышла замуж во второй раз, сем лет тому назад.) Спустя секунду дверь приоткрылась; это была одна из санитарок. – Миссис Лоуренс жалуется на сильную головную боль и зовёт вас.

– Сейчас, сейчас! – спокойно произнесла я. И, прихватив с собою автоматический тонометр, отправилась вслед за санитаркой.