Наступила пауза, во время которой Мейер, не отрываясь, пристально глядел на Дайну. Потом, пожав плечами, добавил:
— Ну что ж. По крайней мере, я остался в живых, верно? — Он добродушно похлопал ее по коленке. — Ты не ответила на мой вопрос.
Дайне пришлось напрячься, чтобы вспомнить, что он имеет в виду.
— Мне нравится мое дело. Я занимаюсь творчеством и уже обрела признание. Что мне еще желать? Мейер проницательно смотрел на нее.
— В самом деле, чего? — Он улыбнулся. — Жизнь — приятная штука для тебя, Дайна, не так ли?
— Но отнюдь не безопасная.
— О да! — он рассмеялся, с размаху хлопнув себя по коленке. — Во что бы превратилась жизнь, если б из нее исчезли все опасности. Мой бог, какой невероятно скучной и серой она стала бы тогда! Нет, я бы скорее согласился отрезать себе кисть. — Он мрачно усмехнулся и принялся неловко развязывать кожаные шнурки на своих гуарачах.
— Позвольте, я помогу. — Дайна наклонилась вперед и, бережно отведя в сторону его изуродованные пальцы, развязала узлы.
Мейер опустил босые ноги в ванночку и нажал хромированную кнопку, включая массажный аппарат. Поверхность воды заколыхалась, и на лице собеседника Дайны появилась слабая улыбка.
— Вот так-то лучше. — Дотянувшись до бара, он открыл его и осведомился. — Что будешь пить?
— Виски.
— Сию минуту. — Он настолько ловко обращался с бутылками, стаканами и льдом, что Дайна начала сомневаться, не так ли уж неизлечимо были некогда повреждены его на вид совсем искалеченные пальцы. Впрочем, она тут же подумала о том, что он не позволил бы ей заметить это противоречие, если б не питал к ней полного доверия.
Когда коктейли были готовы, и они пригубили каждый из своего стакана, Мейер продолжил прерванную беседу.
— Возраст, моя милая Дайна, очень серьезная вещь. Конечно, в идеальном мире никто не должен обращать на него внимания, но, полагаю, ты не станешь возражать, если я скажу, что наша планета отнюдь не является таковым. В молодости я был очень терпеливым человеком. Я научился терпению, рисуя картины маслом. Подлинные творения не создаются в суете. — Он вздохнул и опустил стакан.
— Однако мне кажется, что с возрастом терпение истощается. Один из моих сыновей погиб в Корее. Второй — во Вьетнаме. Подлинных творений больше нет и быть не может. Время на исходе. — Он опять посмотрел на нее. — Когда человек стареет, он все больше и больше обращается к собственной фантазии. — Та же самая лукавая улыбка появилась у него на лице.
— Теперь я стремлюсь лишь к тому, чтобы создать собственный мир. Ты видела Марго: она — одна из многих. Однако никто из них, кроме нее, не разъезжает повсюду вместе со мной. Она понимает дорогу, машину, меня. Мы все составляем вместе единое целое.
— Таким образом, я обретаю возможность всецело предаваться мечтам, в соответствии с которыми обустраиваю свою реальность. Я чувствую то же, что наверное должен чувствовать господь бог. Если, конечно, он существует или существовал вообще, в чем я лично очень сомневаюсь. — Он заморгал глазами, как сова. — Бог не забрал бы у меня обоих сыновей. Он никогда бы не позволил совершиться столь бессмысленной жестокости, а непостижимость путей божьих, о которой бубнит церковь, пустой вздор и больше ничего. Нет. Наш мир — отвратительное, гиблое место, и поэтому необходимо гарантировать безопасность тем, кого любишь... ты не согласна? — он задал вопрос небрежно, словно невзначай.
— Не знаю, что может выполнить роль подобной гарантии. — Она вспомнила Бэба и Мэгги. Мейер поднял указательный палец.
— Кое-что. Кое-что. — Он осторожно поднес стакан ко рту. — Расскажи мне, — прервал он наконец молчание, — о Рубенсе. Я хочу знать, какие чувства ты испытываешь к нему.
— Я люблю его.
— Не знаю, — задумчиво пробормотал он, — достаточно ли одного этого в наши дни. Однако в прежние времена одной любви всегда оказывалось мало. Я любил своих сыновей, но не сумел спасти их жизни.
— Не понимаю.
Мейер всмотрелся в ее глаза.
— Ты должна спасти Рубенса.
— От кого? — серьезность тона Мейера встревожив ее не на шутку.
— От него самого. — Он похлопал Дайну по коленке. — Не торопись и выслушай меня. После того, как моего младшего сына в ящике с приколотой в углу медалью, посмертно врученной ему, привезли из-за океана, я просто сошел с ума от горя. В конце концов, бремя стало слишком тяжким для меня. Это было так, точно некие электрические цепи внутри меня вдруг оказались разомкнутыми, и мои чувства умерли.
— Тогда я, очертя голову, бросился в бизнес. Деньги представляли собой плохой заменитель сыновьям, но найти лучший мне оказалось не под силу. Встретив Рубенса, я все больше сближался с ним, учил тому, что знал сам, пока наконец не почувствовал, что по этим цепям вновь побежал ток. Однако так продолжалось лишь некоторое время, ибо существуют вещи, которые невозможно забыть.
— Теперь мне становится все более ясно, что он оказался чересчур способным учеником, и потому сделался, пожалуй, слишком похожим на меня. Однако никому не следует жить так, как живу я.
