— Город — это город. Дайна. Он существует для того, чтобы им пользоваться. Я не испытываю к Нью-Йорку ни любви, ни ненависти. Я возвращаюсь сюда, когда у меня появляются здесь дела. Много лет назад я уехал отсюда в Лос-Анджелес, потому что там центр кинобизнеса. И я рад, что он именно там. Я люблю солнце и тепло. Я никогда бы не привык играть в теннис в зале и жить на двадцать пятом этаже какого-нибудь небоскреба или каждый день пользоваться поездами, добираясь в центр города с Лонг-Айленда. Впрочем, я возвращаюсь сюда достаточно часто.
— Но, очутившись здесь, Рубенс, что ты видишь вокруг себя? Просто стекло и бетон?
— Да, — ответил он все так же хмуро. — И все. Больше ничего. Я еду туда, куда мне приходится ехать и, находясь в том или ином месте, не скучаю ни по какому другому.
Дайна сказала что-то так тихо, что он не расслышал наверняка. Однако, ему показалось, что она произнесла всего одно слово: «Жаль».
Нагнув голову, Дайна влезла в автомобиль. Рубенс почти сразу же последовал ее примеру.
Алекс, усевшись за руль, включил зажигание.
— Я не хочу, — сказала Дайна, — ехать на вечеринку прямо сейчас. Еще слишком рано.
— Берил договорилась о репортаже с телевизионщиками, — подчеркнуто заметил Рубенс.
— Я знаю. Очень хорошо. Она успела раза четыре напомнить мне об этом перед тем, как уехала туда.
— Только потому что ей пришлось ради этого изрядно потрудиться...
— Они подождут. — Дайна метнула на него резкий взгляд. — Разве нет?
Рубенс искоса посмотрел на Мариона.
— Я не думаю, что они уедут.
— Конечно. Берил все уладит. Она за это получает деньги.
— Куда ты хочешь поехать? — тихо осведомился Рубенс.
— Не знаю. В парк, ладно? Тебе ведь тоже он нравится. Алекс свернул налево на Шестую Авеню, в мгновение ока пролетел Сентрал Парк Сауз и помчал машину навстречу холодному черному вечеру. Блеск городских огней стал меркнуть вдали.
Нарушая молчание, царившее в машине. Дайна сказала:
— Ты думаешь, что все идет как надо, верно? Что счастливый билет у меня в кармане? — Она сидела, откинув голову на спинку обтянутого бархатом сидения. Огни фар проносившихся навстречу автомобилей внезапно вспыхивали, окрашивая в серебро ее профиль, и столь же неожиданно пропадали. В эти короткие мгновения от вспышек света ее глаза становились похожие на два сверкающих аметиста; они казались глубокими, неподвижными и озаренными неземным сиянием.
— Притормози, — прошептала она, глядя в окно, — Езжай помедленнее, Алекс.
Телохранитель притормозил на повороте, и их глазам предстала «Таверн-он-зе-Грин». На деревьях, окружавших бар, висели крошечные фонарики, похожие на золотые нити.
— Когда я была маленькой, — сказала Дайна, — и мне становилось грустно, я ходила в Планетарий наблюдать за появлением звезд. День сменяла ночь, но прежде повсюду вокруг обсерватории в сумерках выступали резко очерченные силуэты городских зданий. Потом наступала ночь. И тогда не было видно ничего, кроме звезд. — Говоря это, она на самом деле думала о другом. О том, о чем не могла им рассказать, потому что просто не выдержала бы.
— Я не думаю ничего такого, — возразил Рубенс, точно этого лирического отступления, посвященного детским воспоминаниям Дайны, и вовсе не было.
— Как любой из старых, забытых фильмов, все это сгорит в огне. Каждый кусочек загорится по краям, и огонь будет постепенно приближаться к центру, пока не останется ничего, кроме горсточки пепла, которую унесет прочь самый легкий порыв ветра. — Повернувшись к Рубенсу, она призрачно улыбнулась ему. — Вот что случится со всеми нами, не так ли, Рубенс? — Она опять улыбнулась, на сей раз куда более светло. — И знаешь, что я скажу тебе? Все это чушь и ерунда, выдуманная каким-то голливудским сценаристом, наполовину свихнувшимся, выдавая по дюжине сценариев в год. — Она сморщила губы. — Имеет значение и смысл только то, что есть сейчас. — Однако собственное сердце говорило ей иное.
— Вот почему мы, не задумываясь, хватаемся за новую работу, едва завершив предыдущую, — вставил Марион. Дайна обняла его и поцеловала в щеку.
— Видишь какой он, Рубенс? Внутри, под всеми этими колючками он очень милый. И мудрый тоже.
