Бэб поставил на скатерть тарелку и взглянул на девушку.
— Я же сказал, мама, что тебе еще предстоит многое узнать об этом городе. Боль — это единственное, что может поставить на место нигера, вроде Смайлера. Грустно, согласен, но это так. Иногда они становятся такими глухими, что их приходится заставлять слушать тебя. А это не просто.
— Значит, ты был вынужден сломать ему палец?
— Уф. — Бэб откинулся на спинку стула и вытер губы. — Я расскажу тебе одну историю, мама, чтобы ты лучше поняла. Много лет назад Смайлер был свободным художником и ни от кого не зависел. Одному богу известно, как ему удавалось зарабатывать на жизнь, потому что в голове у него всегда было пусто, но он все же как-то ухитрялся. И вот однажды он встречается с большим человеком из Филли. Этот парень — редкая сволочь, но не дурак — придумывает, как он может использовать Смайлера в своем бизнесе.
— Итак, он делает Смайлеру предложение. Выгодное предложение, как ясно любому, у кого, как я говорю, очки не запотели. Смайлер, однако, говорит этому типу: «Пошел ты куда подальше», — и тот уходит. Однако ненадолго, потому что ему невтерпеж перебраться на север, в Нью-Йорк, а его билет — в кармане Смайлера. Поэтому он продолжает настаивать, но старый Смайлер упирается, не соглашаясь ни в какую.
— Наконец этот парень из Филадельфии устает ждать и посылает своего человека, чтобы тот привел к нему Смайлера для разговора. Беда в том, что Смайлера не оказывается дома, и тупой спик[15] убивает его подругу.
— До Смайлера не сразу доходит, чьих рук это дело, однако когда это все же происходит, он начинает действовать. Он отправляется к этому типу: не слишком умный поступок. Но, как я сказал..., — Бэб пожал плечами.
«Послушай, — говорит Смайлеру тот. — Одна девчонка стоит другой. Бери себе любую, которая тебе здесь понравится, идет?»
«Ты вонючий ублюдок, — отвечает Смайлер. — Я сверну тебе шею». Разумеется, он не может этого сделать, потому что его уже держат за руки два человека. Тогда этот тип говорит ему: «У козлов, вроде тебя, вечно одна и та же проблема: у вас нет чувства юмора. Ни капли. Поэтому, знаешь, что я сделаю? Поэтому я сделаю тебе одолжение и помогу решить ее». Он встает, вытаскивает здоровенный нож и начинает резать нервы на правой стороне лица Смайлера. «Вот теперь, — говорит этот козел, отступая назад и вытирая кровь с ножа о спортивную куртку Смайлера, — ты будешь улыбаться все время, и никто, даже я, не сможет обвинить тебя в отсутствии чувства юмора». Ха! — Бэб вновь принялся за еду.
Дайна пристально смотрела на него.
— В чем же суть?
— Моего рассказа? — Бэб вытер жирные губы. — Суть в том, что Смайлер теперь работает на того козла. Ох-хо-хо. Кстати, взял себе одну из его девчонок. Они вместе уже... гм... года три-четыре.
— Я де верю ни единому твоему слову.
— Эй, мама, все, что я сказал, правда. Именно так все здесь и происходит. Этот тип сумел заставить старого Смайлера слушать его. В конце концов. Ха! — Он опять рассмеялся и стал доедать остатки белого мяса.
— В таком случае, это все отвратительно.
Бэб бросил мгновенный взгляд на нее поверх оторванного куска хрустящей кожи, такой выразительный, что он лучше всяких слов сказал ей: «Ты сама пришла сюда, мама. Тебя никто не заставлял».
По мере приближения ночи атмосфера в ресторане становилась все более грубой и непринужденной. Взявшиеся невесть откуда бутылки кукурузного виски были водружены на каждый столик вместе с достаточным количеством стаканов, по виду и размеру напоминавших Дайне те, которыми она пользовалась дома, когда чистила зубы.
Отвинтив крышку, Бэб налил себе в стакан мутно-коричневой жидкости на четыре пальца. Когда Дайна, убедившись в отсутствии льда или воды, спросила, не собирается ли он чем-то разбавить виски, то услыхала в ответ:
— Ни за что на свете, мама. Это — кощунство.
Она подождала, пока Бэб допьет и поинтересовалась:
— Ты разве не нальешь мне?
Он изучающе разглядывал ее в течение нескольких мгновений, прежде чем поставить стакан на стол.
— Знаешь, мама, в тебе есть что-то особенное. — Однако он налил ей немного и, улыбаясь, наблюдал за тем, как она пьет, давясь. Ее горло горело, словно в него засунули факел, и она была готова поклясться, что почувствовала каждый миллиметр пути, проделанного жидкостью в ее теле, от языка до самых кишок. Смахнув невольно выступившие на глаза слезы, она протянула стакан через стол за новой порцией. Бэб покачал головой, рассмеялся и налил им обоим.
— Держу пари — у тебя большая семья, — сказала Дайна после некоторой паузы.
— Нет, — он катал стакан ребром по столу, зажав его между огромными ладонями. — У меня нет семьи, во всяком случае, сейчас. Мой отец приехал сюда из Алабамы. Я ненавижу тамошних ублюдков больше, чем спиков, но могу сказать в их пользу одну вещь — они говорят прямо в лицо, что ненавидят тебя. — Он пожал могучими плечами. — Здесь же многие притворяются, хотя относятся точно так же, понимаешь? Они называют тебя своим другом, но это не значит ничего. Одно слово, нигер. — Он взглянул на Дайну. — Как по-твоему, мама, что хуже?
