Когда он поставил левую ногу на пандус, в голове у него раздался звук, которого он не слышал три земных года. Звук передавался через антенну, вживленную в его мозг. Это Румфорд со своей древесной вершины посылал сигналы на антенну в черепе Константа при помощи небольшой коробочки, которую носил в кармане.
Он облегчил долгое, одинокое восхождение Константа, заполнив голову Константа дробью строевого барабана.
А строевой барабан знай заливался трелью:
Как только рука Константа обхватила золотую ступеньку самой высокой в мире приставной лестницы, дробь барабана оборвалась. Констант поднял глаза, и верхний конец лестницы, в перспективе, показался ему узеньким, как острие иголки. Констант на минуту прижался лбом к ступеньке, за которую держался рукой.
– Не хотите ли что-нибудь сказать, мистер Констант, прежде чем подниметесь по лестнице? – спросил Румфорд, невидимый в кроне дерева.
Перед лицом Константа на конце шеста снова закачался микрофон. Констант облизнул губы.
– Собираетесь что-нибудь сказать, мистер Констант? – сказал Румфорд.
– Если будете говорить, – сказал Константу ассистент звукооператора при микрофоне, – говорите совершенно естественным тоном, а губы держите примерно в шести дюймах от микрофона.
– Вы будете говорить с нами, мистер Констант? – спросил Румфорд.
– Может – может, об этом не стоит и говорить, – негромко сказал Констант, – но все же мне хочется сказать, что я ничего не понял, совсем ничего – с той минуты, как оказался на Земле.
– То есть вы не чувствуете себя полноправным участником событий? – сказал Румфорд в кроне дерева. – Это вы хотите сказать?
– Это неважно, – сказал Констант. – Я ведь все равно полезу по этой лестнице.
– Нет уж, позвольте, – сказал Румфорд, скрытый листвой, – если вы считаете, что мы с вами поступаем несправедливо, – тогда пожалуйста, расскажите о чем-нибудь – очень хорошем, что вы сделали хоть раз в жизни, и предоставьте нам решить, не отменить ли наказание, к которому мы вас присудили, ради этого единственного доброго дела.
– Доброе дело? – сказал Констант.
– Да-да, – великодушно подтвердил Румфорд. – Назовите мне хоть что-нибудь хорошее, что вы сделали в жизни, – если можете припомнить.
Констант думал изо всех сил. Главным образом ему вспоминались бесконечные скитания по лабиринтам пещер. Там ему, хотя и не часто, представлялись возможности быть добрым к Бозу или гармониумам. Но, честно говоря, он этими возможностями творить добро как-то не воспользовался.
Тогда он стал думать о Марсе, о том, что он писал в письмах к самому себе. Не может быть, чтобы среди всех этих записей не было ничего, свидетельствующего о его собственной доброте.
Как вдруг он вспомнил Стоуни Стивенсона – своего друга. У него был друг, и это, конечно, очень хорошо.
– У меня был друг, – сказал Констант в микрофон.
– А как его звали? – спросил Румфорд.
– Стоуни Стивенсон, – ответил Констант.
– Один-единственный друг? – спросил Румфорд со своей вершины.
– Единственный, – сказал Констант. Его бедная душа радостно встрепенулась, когда он понял, что единственный друг – все, что человеку нужно, чтобы чувствовать себя щедро одаренным дружбой.
– Значит, все хорошее, что вы отыскали в своей прошлой жизни, всецело зависит от того, хорошим или плохим другом вы были этому Стоуни Стивенсону?
– Да, – сказал Констант.
– А помните казнь на Марсе, мистер Констант, – сказал Румфорд со своей вершины, – где вы сыграли роль палача? Вы задушили человека, прикованного к столбу, на глазах у солдат трех полков Марсианской Армии.
Именно это воспоминание Констант все время старался вытравить из памяти. И это ему почти удалось – настолько, что он искренне задумался, роясь в памяти. Он не был уверен, что казнь состоялась на самом деле.
– Я – кажется, что-то припоминаю, – сказал Констант.
– Так вот – человек, которого вы задушили, и был ваш лучший, самый дорогой друг, Стоуни Стивенсон, – сказал Уинстон Найлс Румфорд.
Малаки Констант лез наверх по золоченой лестнице и плакал. Он приостановился на полпути, и тогда голос Румфорда снова загремел в громкоговорителях.
– Ну как, чувствуете теперь живой интерес к происходящему, мистер Констант? – окликнул его Румфорд.
Да, мистер Констант чувствовал живой интерес. Он постиг всю глубину собственного ничтожества и с горьким одобрением отнесся бы к любому, кто считал, что он заслужил самое суровое наказание, и поделом.
А когда он добрался до самого верха, Румфорд сказал, чтобы он не закрывал входной люк – за ним идут его жена и сын.
