Что касается Мари-Нутты, то она как раз спрашивала себя, чем займется в жизни. С тех пор как Овид Лафлер задал ей этот вопрос, она пыталась что-нибудь придумать. Но ее ничто по-настоящему не интересовало. «Я не хочу выходить замуж, рожать детей и заниматься домом, как говорит Иветта, важно поджимая губы. Нет, мне хочется остаться свободной, — думала она, покусывая ноготь большого пальца. — Я могла бы стать медсестрой… Нет, иногда бывает очень неприятно заниматься больными. Учительницей я быть не хочу, наверняка Лоранс выберет эту профессию, может, Акали и Киона тоже».
На самом деле Мари-Нутту не привлекали младенцы и дети в целом. Животные тоже ее не вдохновляли. «Чем же я буду заниматься?» — встревожилась она и схватила за руку Киону, лежавшую на соседней кровати.
— Эй! Кио! Скажи, ты случайно не видишь, кем я буду, когда вырасту?
— Не смей коверкать мое имя, Нутта! — рассердилась девочка. — И вообще, отстань! Я ничего не вижу. Ты довольна? Никем ты не будешь. Дай поспать!
Раздосадованная, Мари-Нутта представила себе довольно тоскливое будущее, без мужа, без детей и профессии, а значит, и без доллара в кармане. Ей оставалось рассчитывать только на милость своих родителей.
— Киона, — тихо спросила она снова, — если ты не видишь моего будущего, это значит, что я скоро умру?
В ответ она получила шлепок по руке, за которым последовала оскорбительная реплика:
— Нет, это значит, что ты будешь сидеть посреди пустого места и грызть ногти, которые у тебя и без того в плачевном состоянии.
— Тише! — прошептала Акали. — Когда вы будете учиться в интернате, вас будут наказывать за разговоры в спальне.
— Придумала! — торжествующе воскликнула Мари-Нутта. — Я открою магазин, да, небольшую лавку с разными красивыми вещами, украшениями, платками и духами. В Квебеке или в Шикутими.
Обрадовавшись, она успокоилась и закрыла глаза, чтобы лучше представить свой магазин: деревянные стены, выкрашенные в зеленый и розовый цвета, искусно сделанные полки и красивая витрина для дорогих флаконов. Две минуты спустя она уже спала.
Киона поняла это, прислушавшись к ее дыханию. Лоранс тоже уснула. Акали еще бодрствовала, но странную девочку это не беспокоило. Как обычно, ложась спать, она, как заправский ученый, анализировала все, что необычного случилось с ней за день, паранормального, по выражению ее отца. «Я снова видела маму, но на этот раз во сне. Она сказала мне, чтобы я вставала и шла спасать Шарлотту. Но я могла увидеть этот сон просто потому, что Мин очень тревожилась за Шарлотту и велела всем щупать ее лоб, чтобы убедиться, что у той нет температуры. Я также почувствовала, что Онезим хочет увидеться со своей сестрой. Увы! Это ничего не доказывает. Любой старший брат, даже очень разгневанный, может решиться на прощение».
Все чаще и чаще Киона задавалась вопросом о своем мистическом даре. Тайком она прочла книги об этом феномене, которые покупал Жослин. Обладая не по годам развитым умом, она старательно запоминала все, что с ней происходило.
«Билокация — это точно, — размышляла она. — Мин видела меня в Квебеке на этой большой террасе возле “Шато Фронтенак”. И в других местах тоже. Тошан также видел меня во Франции. Но что касается остального…»
Остальное! Киона думала о покойниках, которые показывались ей без предупреждения, в любом месте, как, например, Симон Маруа в доме Лоры Шарден, Бетти в глубине кладбища тем зимним вечером в Валь-Жальбере. Были также сцены жизни бывшего рабочего поселка, красочные, живые и шумные, появлявшиеся за одну секунду. Она невольно являлась их частью. И это ее пугало.
«Может, это просто галлюцинации, — надеялась она всей душой. — И я больна, редкой и еще неизвестной болезнью. Поэтому я вижу все эти вещи. Я не открывала двери в прошлое, нет! Это невозможно».
По ее щекам текли слезы. Она вытерла их яростным движением. «Я никогда не смогу вернуться в Валь-Жальбер. А ведь я так люблю Маленький рай, своего отца. Но если я вернусь туда и увижу Эрмин в своем возрасте, меня это убьет, я знаю. И никто не может прийти мне на помощь. Хотя нет, мой отец понял, до какой степени я напугана».
Это была истинная правда. Жослин уловил в глазах дочери глубокое отчаяние и невыразимый ужас. По этой простой причине он согласился отвезти ее на берег Перибонки. «Дорогой папочка, спасибо! Завтра я напишу тебе длинное письмо, чтобы сказать, как я тебя люблю!»
Киона взволнованно вздохнула. Она коснулась медальона, когда-то принадлежавшего прабабке ее отца, Альетте, которую считали колдуньей и которой пришлось эмигрировать в Канаду из своих родных пуатьерских болот, расположенных по другую сторону океана.
«Мамочка, защити меня! — взмолилась она. — Я хочу быть как все, больше ничего не видеть, ничего не предчувствовать!»
