«Боже, я сошла с ума! Я собираюсь спать рядом с незнакомым мужчиной, к тому же привлекательным, не заботясь о последствиях, нормах нравственности, не тревожась о Тошане. Он был бы вне себя от ярости, если бы увидел меня сегодня вечером… Но я ни о чем не жалею. Этот человек добрый, серьезный, хорошо воспитанный, и он был оперным певцом. Он потерял свой голос, свой тенор, сорвал его. Это так несправедливо! Господи, какой ужас, я бы не смогла такого вынести, нет!» Она представила себя немой, обреченной… Боже, больше никогда не петь, ни «Лакме», ни «Фауста», не взлетать на высоких нотах, не испытывать этого опьяняющего, ни с чем не сравнимого восторга. «Невозможно выразить словами эти ощущения! И как, должно быть, ужасно лишиться всего этого!»
Эрмин показалось, что она проваливается в темноту, что ее затягивает пугающая пустота. Вздрагивая, с трудом сдерживая слезы, она съежилась под одеялом. Легкая рука коснулась ее волос, так мимолетно, что она решила, будто ей это снится.
— Отдыхайте, — сказал ей Метцнер. — И ничего не бойтесь, Снежный соловей. Вы будете петь всегда, я в этом глубоко убежден.
Она успокоилась наконец и заснула. Увидев, что Эрмин крепко спит, мужчина тихо застонал и подбросил хвороста в огонь. Он привык к бессонным ночам и ни за что на свете не нарушил бы данного обещания охранять свою временную спутницу. До самого рассвета он не сводил глаз со своей прекрасной спящей богини.
Киона сидела на кровати с озабоченным видом, с растрепанными волосами. Вчера она напугала всех, сообщив, что поезд, идущий в Квебек, тот самый, в котором ехала Эрмин, сошел с рельсов. Лора разрыдалась, рухнув в ближайшее кресло, Мирей душераздирающе заголосила, а Жослин принялся расхаживать по комнате, держась за сердце.
«Напрасно я повторяла им потом, что Эрмин не пострадала, они продолжали сходить с ума от волнения, — подумала она. — Теперь неплохо было бы узнать новости, иначе день будет невеселым».
Она снова легла и уставилась в потолок. Ее пальцы нервно теребили край простыни. Не так-то просто видеть образы, которые сваливаются тебе на голову без предупреждения. Киона отчетливо видела локомотив, затем задние вагоны поезда, которые медленно переворачивались, сначала удерживаясь в равновесии другими вагонами, затем заваливаясь на бок.
«Об том должны рассказать по радио, — сказала она себе. — Нет! Радио тоже сгорело. Надо бы сходить к Жозефу Маруа или купить газету в Робервале».
Девочка бросила пристальный взгляд на большую кровать, где спали Лоранс и Мари-Нутта. Она могла бы их разбудить, но эти моменты спокойствия в безмолвном доме помогали ей размышлять.
«Что я натворила? — спрашивала она себя. — Похоже, я совершила огромную глупость. Мне кажется, я открыла дверь в прошлое поселка, и теперь она не хочет закрываться. Если такие видения и сны продолжатся, это быстро превратится в проклятие, в чертово проклятие».
Повторив ругательство Онезима Лапуанта, девочка улыбнулась. Она разрешала себе делать это только мысленно, с оттенком ликования в душе. Киона находилась между детством и отрочеством, и ее характер менялся. Она становилась более скрытной, лукавой, а также насмешливой и капризной. Эрмин утверждала, что таким образом девочка пытается защититься от своего необычного дара, от которого так настрадалась в детстве.
«Сейчас мне хочется скорее оказаться на берегу Перибонки, — сказала она себе. — Там я буду далеко от Валь-Жальбера и больше не увижу всех этих умерших людей. Во всяком случае, я на это надеюсь…»
Охваченная внезапным вдохновением, Киона принялась молиться Иисусу, что случалось с ней довольно часто. Не особо приветствуя католические богослужения, она, тем не менее, искренне преклонялась перед Христом.
— Что ты там делаешь, сложив ладони? — раздался чей-то тихий голос.
Это была Лоранс, наполовину скрытая под одеялом, с еще сонным взглядом.
— Тише, я молюсь! Прошу Иисуса о помощи. И Маниту тоже. Думаю, они мне оба нужны.
— Так нельзя, — вяло возразила Лоранс. — Мадлен тебе уже объясняла: нужно сделать выбор.
— Делай, как я, обращайся только к Великому духу наших предков монтанье! — воскликнула Мари-Нутта, резко сев на кровати. — А зачем тебе нужна помощь?
Радуясь возможности кому-то довериться, Киона сказала:
— Мне снились женщины в белых фартуках, те, что были на пикнике. Они пели «Судьба, роза в лесу», то есть ту же песню, что и месье Клутье. Одна девушка махнула мне рукой, чтобы я подошла поближе. Я не решалась, говоря себе, что мы живем в разных временах.
— В этом нет ничего страшного, — заметила Лоранс. — Эти женщины тебе приснились из-за твоего вчерашнего видения.
— Но есть и кое-что другое, — возразила Киона. — Я убежала, чтобы не участвовать в этом пикнике, и тут же оказалась перед бывшим магазином. Он выглядел потрясающе. Такой чистый! Витрины сияли. Увы! Оттуда вышла женщина. Мне стало нестерпимо жаль ее. Я поняла, что она скоро умрет и что ее зовут Селин Тибо.
