Ей страшно хотелось во всем признаться, но разве она могла это сделать? Это было бы несправедливо, несправедливо и жестоко – обрушить на плечи матери Джуди еще и
– Как мог Артур сделать с ней такое? Клара, как он мог?!
Внизу в каждой из комнат все подходящие поверхности были заняты коробками с визитками и открытками с выражением соболезнований – на боковом столе, на подоконнике, на полке над камином. Джуди-учительница, в сердце которой было столько любви к детям, и своих учеников, должно быть, научила любить ближних. Клара бродила по дому, и от ее шагов визитки вздрагивали и трепетали, словно пытаясь что-то сказать, и она бережно брала их одну за другой и снова клала на место.
И милые детские рисунки. Восход солнца. Звезды. Деревья. Замки из песка. Счастливые лица. Дети, поедающие мороженое. Идеальные домики с зеленой травой и синим небом, а рядом улыбающееся семейство в стиле «палка-палка-огуречик». В общем, все именно так, как всегда хотелось Джуди.
Ни на следующий день, ни через день Айвор ни разу на глаза Кларе не попался. Зато Анита принесла ей гуляш, щедро сдобренный специями, и этого гуляша ей вполне должно было хватить еще на пару дней. Неизбежно явились воспоминания о тех тяжких неделях после гибели Майкла, когда Клара выжила только благодаря бесконечной заботе и доброте Джуди, и понимание этого уже само по себе было мучительно больно.
Когда же Айвор все-таки заглянул к ней, то держался необычайно официально и как пришпиленный торчал в дверном проеме, а в дом так и не вошел. И это снова напомнило Кларе о том печальном периоде, когда люди, узнав, что она только что потеряла любимого человека, сразу же становились какими-то нервными, неуверенными, словно она невольно перешла границу и оказалась на некой иной, запретной для них территории, и отныне все их взаимоотношения обречены на взаимное непонимание. Как если бы им, например, казалось, что она никогда в жизни больше не засмеется. Клара и предположить не могла, что и Айвор способен так себя вести. И особенно это было странно после тех долгих и крепких объятий. Хотя сейчас и ей самой мысль о том, чтобы обнять или поцеловать Айвора, представлялась совершенно абсурдной, что тоже было очень странно.
Айвор, словно извиняясь за вторжение, сказал, что зашел просто проверить, как она, а потом прибавил, что страшно занят и завтра его весь день не будет дома, но пусть она не волнуется.
Розовые розы, присланные мисс Бриджес, очень украсили кухню, там даже стало как-то светлее, но любоваться ими кроме самой Клары было больше некому, никто к ней не заходил, а поскольку телефона в Грейдже по-прежнему не было, никто даже позвонить ей не мог. И Клара вдруг обнаружила, что кружит по дому в полной растерянности; без детей Грейндж словно стал раза в два просторней, а сама она как бы съежилась. В саду она чувствовала себя еще хуже – толстой и неуклюжей вроде дирижабля «Гинденбург», и лишь дети удерживали ее на земле подобно якорю, и все равно она была готова уплыть вдаль и вспыхнуть, вся охваченная пламенем.
В день рассмотрения ее дела в суде Клару с самого утра, с первых же минут после пробуждения, терзали нехорошие предчувствия. Весьма неудачным оказалось и решение доесть на завтрак остатки гуляша: очень скоро ей захотелось пить, да так, что во рту пересохло, а в животе начало как-то подозрительно булькать. Не хватало еще, чтобы во время заседания члены Совета услышали, как у нее громко бурчит в животе!
Она понимала, что покинет «Шиллинг Грейндж» раньше, чем дети вернутся, и жалела, что не попрощалась с ними как следует. Когда уезжала сестра Юнис – а она мигом собралась и уехала, ни с кем не попрощавшись, – Кларе ее поступок показался жестоким. Но ведь получится, что и сама она поступила не лучше.
И потом, она понятия не имела, куда ей направиться. Она снова оказалась бездомной, и на этот раз у нее уже не было ни отцовского дома, ни Джуди, которая могла бы ее приютить. Ей попросту некуда было идти.
Она вновь вернулась к тому, что для нее «дальше прохода нет».
