Пётр вынес меня в регулярный сад, с большими затратами вырубленный средь дремучего леса, и, наклонившись, усадил, как мне сперва показалось, на очень высокую скамью. Однако она повернулась подо мною. Оглядевшись, немного придя в себя и поморгав от яркого света на снегу, я понял, что сижу на колесе опрокинутой на бок телеги. Судя по следам, её тащили, пока не упёрли в зелёную изгородь, выстриженную в форме боевого корабля, который теперь, будучи протаранен телегой, сильно кренился на правый борт. Изгородь защищала от ветра, а колесо располагалось на той высоте, где у обычного человека находится плечо; таким образом, сидя на нём, я смотрел царю почти прямо в глаза.
Мне ещё не доводилось попадать к нему на приём так быстро. В прежние годы меня со всей поспешностью вызывали в Карлсбад, после чего я дни или недели вымаливал через придворных аудиенцию. Я обрадовался было, что увидел царя так скоро, но тут же сообразил, что причина такой спешки либо в его недовольстве мною, либо в желании что-то от меня получить. Обе догадки оказались верны.
Разговор был кратким, некоторые сказали бы – грубым. Не то что Пётр дик и неотёсан. Да, он подвержен вспышкам страстей, но скорее как римский император, чем как пещерный медведь. Просто он любит созидать, желательно своими руками, и воспринимает слова как досадную помеху. Ему приятнее делать что-нибудь, пусть даже по сути глупое и бессмысленное, чем говорить о прекрасном и возвышенном. Он хочет, чтобы слуги были руками, исполняющими его волю мгновенно и без утомительных разъяснений, – настолько, что, если его не поняли с первых слов, впадает в ярость и, оттолкнув собеседника, сам делает то, о чем говорил. Поскольку нет ни одного языка, которым мы оба владели бы свободно, ему следовало позвать переводчика, однако он предпочёл обойтись несколькими фразами на смеси немецкого, русского и голландского.
– В Санкт-Петербурге отведено место под строительство Академии наук, как вы советовали, – начал он.
– Всемилостивейший государь! Я имел честь основать подобную академию в Берлине и отчасти уже убедил императора создать такую же в Вене; моя радость от услышанной вести умеряется страхом, что однажды российская академия затмит немецкие, а возможно, и посрамит Королевское общество!
Вы можете вообразить нетерпение, с которым царь слушал мои слова. Я не добрался и до середины фразы, как он принялся расхаживать взад-вперёд, словно замёрзший часовой. Я взглянул на другой конец сада и приметил несколько портретов в золочёных рамах, которые вынесли из дома, прислонили к ограде и стреляли по ним, как по мишеням. Лица на них зияли рваными дырами, а не столь меткие выстрелы испещрили фон неведомыми науке созвездиями. Я решил скорее перейти к сути:
– Что я могу для этого сделать?
Он резко обернулся:
– Для чего?
– Вы хотите, чтобы российская академия превзошла берлинскую, венскую и лондонскую?
– Да.
– Чем я могу помочь вашему величеству? Прикажете завербовать для вас учёных?
– Россия велика. Я могу делать учёных, как делаю солдат. Однако солдат без ружья – просто нахлебник. Думаю, то же и учёный без инструментов.
Я пожал плечами:
– Математикам инструменты не нужны. Всем другим учёным что-нибудь потребно для работы.
– Добудьте эти вещи, – распорядился он.
– Да, всемилостивейший государь.
– Мы сделаем то, о чём вы говорили, – объявил он. – Думающую библиотеку.
– Машину, которая управляет знаниями при помощи набора логических правил?
– Да. Для моей Академии это будет хорошая вещь. Ни у кого другого такой нет.
– По обоим пунктам я совершенно согласен с вашим императорским величеством.
– Что вам для неё нужно?
– Как Санкт-Петербург нельзя строить без архитектурных планов, а корабль без чертежей…
– Да, да, вам нужны таблицы знаний, написанные двоичными числами, и правила символической логики. Я оплачиваю эту работу много лет!
– Со щедростью, достойной кесаря, государь. И я разработал логическое исчисление, пригодное для такой машины.
– Что с таблицами знаний? Вы говорили, их составляет человек в Бостоне?
К этому времени царь подошёл ко мне вплотную. У него дёргалось уже не только лицо, но и рука. Чтобы унять тик, он ухватился за обод колеса, на котором сидел я, и принялся вращать его то вправо, то влево.
Возможно, Даниель, Вы сможете отчасти извинить мои последующие слова, если я скажу, что царь по-прежнему ломает своих людей на колесе и подвергает ещё более страшным истязаниям тех, кто навлёк на себя его неудовольствие; и я, в своём тогдашнем положении, то есть сидя на большом колесе, не мог отогнать от себя подобные мысли. Не придумав ничего лучше, я выпалил:
– О, доктор Уотерхауз в это самое время пересекает Атлантический океан и должен, с Божьей помощью, скоро быть в Лондоне!
– Что?! Он передаст работу, которую я оплатил, Королевскому обществу? Я знал, что надо задушить Ньютона, пока была такая возможность!
(Несколько лет назад Пётр, будучи в Лондоне, посетил сэра Исаака в Монетном дворе.)
