– Дабы устранить возможные недоразумения, я предлагаю не мешать новые монеты Георга со старыми монетами Анны, а провести испытание ковчега, успокоить слухи и начать правление вашего величества с новеньких блестящих гиней!
– Расписание пока крайне напряжённое…
– Не тревожьтесь, – сказал Роджер. – Монетный двор начнёт чеканить новые деньги только после коронации, которая, как я понял, назначена на двадцатое октября. Положим недельку на продолжение торжеств…
– Сэр Исаак предлагает пятницу двадцать девятого.
– Хуже не придумать. Висельный день. Невозможно проехать по улицам.
– Сэру Исааку это известно, – сказал Ботмар, – но он говорит, так надо, потому что в пятницу двадцать девятого числа будет казнён Монетчик.
– Ясно. Да. Да. В один день, практически в одно время, ковчег пройдёт испытание, сэр Исаак будет оправдан, а гнуснопрославленного преступника казнят на глазах у полумиллионной толпы. Если оставить в стороне практическую сторону, предложение сэра Исаака очень неглупо.
– Естественно, – заметил Ботмар, – ведь он гений.
– Несомненно!
– А его величество очень высокого мнения о философских познаниях сэра Исаака, – добавил Ботмар.
– Сэр Исаак высказался о репе? – спросил Даниель, но Роджер наступил ему на ногу, а Ботмар деликатно не стал переводить вопрос.
– Итак, – сказал посол, – если вы не возражаете…
– Ни в коем разе! Пятница, двадцать девятое октября! Пусть Тайный совет подмахнёт распоряжение, и мы начнём готовиться к испытанию ковчега!
РОДЖЕРУ И ДАНИЕЛЮ ДОЗВОЛИЛИ остаться и принять участие в светском общении, которое Даниель ненавидел больше всего на свете. Ему удалось совершить первую часть побега – выбраться на заднюю террасу. Теперь он не знал, как перейти на сторону, обращённую к Темзе, и остановить проходящий корабль, не привлекая к себе чрезмерного внимания. Поэтому Даниель смотрел на парк и делал вид, будто философствует о репе. Когда ему показалось, что притворяться и дальше будет совсем уж неправдоподобно, он перевёл взгляд на обсерваторию и стал думать, проснулся ли уже Флемстид и не обидится ли тот, если Даниель заявится в гости и станет трогать его телескопы. К тому времени, как и этот предлог себя исчерпал, Даниелю удачно подвернулось под руку безотказное средство самозащиты интроверта на людном сборище: документ, позволяющий изобразить, будто ты с головой погрузился в чтение. То была листовка, втоптанная башмаками в плиты террасы. Даниель подцепил её тростью, поднял и развернул отпечатанной стороной к себе.
Сверху бок о бок располагались два портрета. Первый походил на чернильное пятно: примитивное изображение черноволосого и чернокожего мужчины с выкаченными белками. Надпись внизу гласила: «Даппа, апрель 1714, работа прославленного портретиста Чарльза Уайта». Соседняя, отличного качества гравюра представляла африканского джентльмена с копною взбитых в жгуты седых волос; кожа у него была, разумеется, тёмная, но гравёр сумел хитростями своего ремесла передать её оттенки. Снизу значилось: «Даппа, сентябрь 1714», а дальше шла фамилия модного художника. Приглядевшись, Даниель различил на заднем плане решётку, за которой угадывался вид на Лондон из Клинкской тюрьмы.
Листок был озаглавлен: «ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ О СЛАВЕ». Ниже стояло имя автора: ДАППА. Даниель начал читать. Текст представлял собой приторно-восторженный и, как подозревал Даниель, саркастический панегирик герцогу Мальборо.
– Это было ненамеренно, – произнёс господин, куривший рядом трубку.
Даниель ещё раньше приметил его уголком глаза и по мундиру определил военного. Полагая, что имеет дело с таким же нелюбителем общества, Даниель вежливо не обращал на него внимания. А теперь этот полковник, или генерал, или кто он там, бестактно обращается к Даниелю, когда тот для вида углубился в чтение, чтобы ни с кем не разговаривать!.. Даниель поднял глаза и увидел, сначала, что обшлага, отвороты, кант и прочее у мундира – цветов Собственного его величества Блекторрентского гвардейского полка. Потом – что перед ним Мальборо.
– Что было ненамеренно, милорд?
– Когда полтора месяца назад вы пришли на моё левэ, я читал другое сочинение этого малого. Видимо, обронил какие-то замечания, – сказал Мальборо. – А те, другие, разнесли слух, будто я поклонник мистера Даппы. И с тех пор его популярность только растёт. Ему шлют деньги; он живёт в лучших апартаментах, какие может предложить Клинк, гуляет на собственном балконе, принимает у себя знать. В листке, который вы держите, он пишет, что в итоге стал почти белым, и приводит для доказательства два портрета. Он по-прежнему в цепях, но они не так тяжелы, как те цепи рассудка, которыми иные прикованы к устарелым идеям вроде рабства. Посему он теперь считает себя джентльменом и копит средства в банке, чтобы купить мистера Чарльза Уайта, когда тот достаточно упадёт в цене.
– Поразительно! Вы практически выучили листок наизусть! – воскликнул Даниель.
– Последнее время мне по много часов приходится ждать, когда его величеству придёт охота поговорить. Даппа хорошо пишет.
– Как я понимаю, вы снова командуете своим старым полком?
