выломал из изгороди кол и кинулся на Кайзера, который все еще трепал одну из куриц; перья белыми хлопьями
кружились над картофельником.
«Хорошо, что Толька домой не пошел, в кустах остался!» — подумал Гусь и крикнул:
— Кайзер, бежим!..
Волчонок хищно взглянул на приближающегося бригадира, глухо прорычал и с курицей в зубах поспешил за
хозяином.
Задыхавшийся бригадир швырнул вслед ему кол и, потрясая кулаком, пригрозил:
— Попадетесь под руку — обоих убью!..
— Вор! Тебя самого в каталажку упрячут! — крикнул Гусь издали.
Толька, который все это видел, похвалил Кайзера:
— Молодец! Хорошо поработал. Половину надо было передавить!
Если бы Гусь знал, как дорого обойдется ему и Кайзеру эта «работа»! И как он не подумал о том, насколько
жестокой может быть рука Аксенова, рука, поднявшаяся на родного сына?
На второй день после расправы с аксеновскими курами Гусь как ни в чем не бывало собрался с Кайзером в
лес. Они спустились с крыльца, и волчонок, как всегда, стал ласково тереться мордой о колено хозяина: он хотел
воли, он просился с поводка.
— Обожди, обожди! — Гусь похлопал Кайзера по спине. — Вот зайдем в лес, и я тебя отпущу.
Только они прошли за огород, как Кайзер нервно закрутил головой, стал внюхиваться в неподвижный воздух.
Он был явно взволнован, он что-то чуял: влажные ноздри его трепетали, глаза посверкивали настороженно и
тревожно, шерсть на загривке поднималась дыбом.
— Ты что это! — прикрикнул Гусь, осаживая волчонка. — Рядом!..
Кайзер повиновался, пошел у ноги хозяина, но скоро снова натянул поводок. Смутное предчувствие охватило
Гуся. Он огляделся. Вокруг никого не было.
— Спокойно, Кайзер, спокойно! — ласково сказал Гусь. — Никого же нет, что ты?
Они уже миновали баню, до кустов — рукой подать, и тут сзади, как гром средь ясного неба, грянул выстрел.
От неожиданности Гусь чуть не упал — ему показалось, что выстрелили в спину. Но в то же мгновение он увидел,
как волчонок, будто споткнувшись, сунулся мордой в землю и медленно повалился на бок. На зелень травы, откуда-
то из-за уха, дымясь, хлынула алая кровь.
— Кайзер!..— дико вскрикнул Гусь и кинулся к волчонку.
Из-за бани вышел бригадир, как всегда небритый, с красным опухшим лицом. Из ствола ружья, которое он
держал в руках, точно готовясь ко второму выстрелу, еще струился дым.
— Ну что? Получил? Вот так!..— сказал он с видом торжествующего победителя и побрел к своему дому,
опираясь на ружье, как на палку.
Гусь не помнил, что он закричал этому пьянице в приступе горя и отчаяния. У Гуся перехватило горло и слезы
застлали глаза. Он поднял на руки мертвого Кайзера и, спотыкаясь, пошел в лес. Уронил волчонка на землю,
свалился на траву, зарылся лицом в густую теплую шерсть Кайзера и заплакал;
Казалось, время остановилось. Не было мыслей, не было никаких чувств, кроме ощущения неизбывного горя,
которое сковало все нутро и все тело. Гусь и сам не мог бы сказать, жил ли он в эти тяжелые минуты.
Он не слышал, как сзади тихо подошла Танька. Она была бледна, губы ее дрожали, в широко раскрытых
глазах стояли слезы. Танька смотрела на худую, вздрагивающую спину Гуся и сама вот-вот готова была
разреветься.
— Вася, не надо так!..— чуть слышно произнесла она.
Гусь замер на миг, потом привстал и резко обернулся.
— Чего шпионишь? Чего притащилась? Я тебя звал? Звал, да?
Лицо у Гуся было мокрое, к нему пристали серые шерстинки, глаза сверкали. Танька ступила шаг назад.
— Уходи! — вскочил Гусь. — Нечего тебе тут делать!..
Ничего не сказала Танька, лишь брови сдвинулись на ее бледном лице. Она повернулась и так же тихо, как и
пришла, направилась в сторону деревни. А Гусь снова лег на траву и незряче уставился в небо...
Кайзера похоронили вечером здесь же, под елкой. Собрались все ребята Семенихи. Не было лишь Витьки
Пахомова — в колхозе начался сенокос. Не пришла на похороны и Танька...
Co смертью Кайзера в душе Гуся что-то надломилось. Он стал молчаливей, темные глаза его смотрели на мир
угрюмо и по-взрослому мрачно, ходил он теперь ссутулясь и нигде не находил себе места.
Кайзер снился ему каждую ночь, как живой, мерещился в сумраке сарая, а иногда Гусь явственно слышал
тихое поскуливание или просыпался от ощущения, что волчонок лижет ему руку горячим шершавым языком. И
тогда сами собой закипали на глазах слезы, и Гусь чувствовал себя настолько одиноким, несчастным и никому не
нужным, что ему не хотелось жить. Он вытаскивал из-под подушки ошейник Кайзера, до боли в пальцах сжимал
его и терся мокрой щекой о жесткую кожу, которая еще хранила — или это ему казалось? — запах волчонка...
— Эх, Кайзер, Кайзер, — шептал Гусь.
А тут еще получилось так, что дружная компания Гуся распалась. Толька надолго угодил в городскую
больницу, Вовка Рябов переметнулся к Витьке Пахомову и ходил за ним, как привязанный; между Витькой и Гусем
растерянно метался Сережка. Остальные ребята, бывшие поклонники Гуся, которых он по малолетству еще не
принимал в свою компанию, завороженные Витькиной охотой, тоже потянулись к Пахомову.
После гибели Кайзера они окончательно отшатнулись от Гуся, который уже ничем не мог их удивить, и все
