Неделю спустя Марк прибыл в столицу Доминиканской Республики, в незнакомый и молчаливый тропический город, погруженный на протяжении тридцати лет диктатуры в мрачное безмолвие. У пограничного контроля, пока на паспорт ставили штамп, его сфотографировали, отобрали газету и транзисторный приемник, заверив, что он получит его обратно, когда будет покидать страну. С каждой стены смотрел изображенный в разных видах диктатор: мрачный толстогубый человек в генеральской форме с четырьмя рядами орденских колодок; яхтсмен у руля самой большой в мире яхты; государственный деятель в вечернем костюме, выступающий перед покорным сенатом. Он пришел к власти, победив на выборах, где число поданных за него голосов превышало число избирателей, после чего хладнокровно уничтожил тридцать тысяч своих политических противников и теперь, как говорили, прикарманивал три четверти национального дохода.
Марк был поражен великолепно освещенными, но совершенно пустыми улицами города, а также услужливостью таксиста, который умудрился одновременно и салютовать, и поклониться ему, когда он садился в такси, и повторил ту же процедуру, когда они приехали в гостиницу "Манагуа". Там старший посыльный и вся его команда тотчас скинули головные уборы и низко поклонились. В этой стране всем, кто обслуживал иностранцев, было строжайше приказано проявлять всемерную вежливость.
Марк поселился в гостинице и стал ждать. Прошли сутки, но никто к нему не обращался. Он как мог убивал время, написал длинное письмо Терезе, умоляя ее сообщать подробнее о жизни детей и о своей жизни, плавал в гостиничном бассейне, листал спортивные и женские журналы, купленные в табачном киоске, единственное здесь чтиво на английском языке. Выехать за пределы города без специального разрешения полиции Марк не мог, а все местные достопримечательности - три церкви и заброшенный зоопарк - он уже осмотрел из окна такси. С заходом солнца город словно переставал существовать.
Ночью казино наполнилось людьми, и отель превратился в оазис шумной суеты посреди молчаливой пустыни города. Марк сидел в баре до тех пор, пока все посетители, за исключением одного, не ушли к карточным столам. Наконец, оставшийся посетитель попросил счет, подошел к Марку, сел за его столик и протянул руку с тщательно наманикюренными ногтями.
- Ваша фамилия Ричардс, верно? Я - Джонни Кардильо. Мне говорили, что вы должны приехать.
У Кардильо было худое лицо крестьянина с глубоко посаженными глазами, небольшим носиком и маленькими ушами, словно добавленными после долгого раздумья. Он был в сером шерстяном костюме, выдававшем своей нарочитой скромностью происхождение Кардильо.
- Вы американец или итальянец, Ричардс?
- Сицилиец.
- Из какой части Сицилии? - Кардильо пристально смотрел на Марка, словно подозревая, что он просто бахвалится.
- Кампамаро. Рядом с Кальтаниссеттой.
- А Энну знаете?
- Это в пятнадцати милях от того места, где я родился. Восторженное выражение медленно расползлось по лицу Кардильо.
- Надо же! У меня отец родился в Энне, а мать из Санта-Катерины - это, знаете, по дороге в Кальтаниссетту.
- Там жила моя бабка с отцовской стороны. У нее была пекарня. Дожила до девяноста четырех лет.
- В Санта-Катерине? Да, мир тесен, Ричардс. Подумать только - в такой вот дыре встретиться с человеком из Кальтаниссетты! Вот совпадение, а? Сколько вы собираетесь пробыть в Трухильо-Сити?
- Дня два, не больше.
- Жаль, Ричардс. Не так уж часто представляется случай поболтать с кем-нибудь из родных мест. Вам надо задержаться. У нас тут есть кое-что интересное. Может быть, я даже смог бы ввести час в долю. До того как перебраться сюда, мы крутили одно дельце на Гаити. Знаете Гаити? Там слишком много черномазых, что было не очень по душе крупным игрокам, которых мы привозили из Канзас-Сити и Сент-Луиса. А здесь - страна белого человека. Здесь черномазые знают свое место. - Он погасил сигарету в пепельнице, украшенной маленьким бюстом диктатора. - El Benefactor <Благодетель/>(исп.).>, - сказал Кардильо. - Он сам наполовину черномазый. Вам он может не понравиться - он мало кому нравится, - но зато у него вся страна ходит по струнке. Следует признать, особенно теперь, когда больше нет Кубы, что этот человек единственный заслон, который стоит между нами и коммунизмом к югу от Рио-Гранде.
В зал вошли двое приезжих со стандартными лицами игроков.
- Где тут играют, ребята? - на ходу крикнул один из них, и Кардильо, подобно пастуху, загоняющему овец, направил их к дальней двери.
- Послушайте, Ричардс, мне стало известно, что вы хотите встретиться с Морганом, - сказал он, когда игроки скрылись за дверью. - Это устроить можно, иначе мы не предложили бы вам сюда приехать, но предварительно нам надо потолковать. Вы думаете забрать его от нас совсем?
- Только на неделю или что-нибудь в этом роде. А потом предполагали вернуть его обратно. Сейчас мы еще не можем определенно ударить по рукам.
- Ага. Ну, если все состоится, мы бы хотели, чтоб вы забрали его и чтоб потом он как-нибудь исчез.
- Я думал, он вам изредка бывает нужен.
