На занятия, в школу, Артемий не пошёл. В Школе Особого Назначения, где он обучался, лекция, сегодня, по радиотехнике, по электротехнике, затем лабораторные работы. Всё это он проходил в Московском институте связи, и решил лучше провести время в филармонии, где днём играли Вагнера. Надо было погладить белую рубашку, жаль, что галстук всего один, почистить обувь и пригласить бы, Елену. Елена Голицына была немного старше нашего героя, но с прекрасной фигурой, большими открытыми глазами, и обворожительной улыбкой.
Наш молодой человек думал сейчас о художнике Вересаеве, и насвистывал Полёт Валькирий: - Как же, там, у Вересаева, о человеке можно многое сказать по губам – душа…
Вдруг резко отворилась дверь и появилась соседка по коммуналке, Ольга Рагнаровна, точнее, её голова. Довольно низким, для женщины, голосом, произнесла:
- Артемьюшка, мммм, Артемий, Ваш чайник скоро весь выкипит, а куда это Вы собираетесь?
- Ольга Рагнаровна, что же Вы не постучались?- спросил Артемий с покрасневшими ушами, надевая спортивки.
- Так ты же Артемьюшка, для меня, как сынок, и не стоит меня стесняться.
Она прошла в комнату, не молодая, но фигура, и кожа лица, как у двадцатилетней! Всегда очень опрятная, с накрахмаленным, белым до синевы, ажурным воротничком и рукавами, и такой же белой, но, совсем, седой прической. Жила одна, потеряла всю семью в «гражданскую».
- Иди, позавтракай, а я тебе, пока, рубашку поглажу, хорошо? – Блин, точно шведка, подумал Артемий, а вслух произнёс: - В филармонию, в филармонию, Ольга Рагнаровна, сегодня питерцы, то есть, ленинградцы Вагнера дают. – И убежал на кухню.
На коммунальной кухне стол был уже накрыт, чай, бутерброд и яблочное повидло. Артемий выглянул на улицу, за окном был весьма тёплый день, хотя конец ноября, и снега много. Колючий и пушистый иней на деревьях, и яркими жёлтыми и красными пятнышками щебетали снегири и синицы, разбросанные невидимой рукой. Размазывая повидло по маслу, он обратил внимание, что из скрипящего репродуктора диктор читал стихи Маяковского о «паспортине». А в мыслях витали стихи о Швеции Николая Гумилёва:
Страна живительной прохлады
Лесов и гор гудящих, где
Всклокоченные водопады
Ревут, как будто быть беде;
Для нас священная навеки
Страна, ты помнишь ли, скажи,
Тот день, как из варягов в греки
Пошли суровые мужи?
Она стояла у входа в филармонию, видимо ждала уже несколько минут, потому что била каблучок о каблучок, и на сердце стало приятно и волнительно. Елена, милая Елена. Наш герой не спешил, замедлив шаг, любовался издалека. Она казалась чуть высокой, при тёмных волосах, глаза были серо-синие. Высокая причёска, накрыта белой оренбургской паутинкой, длинное тёмное, серое с прохладным кадмием, пальто и белая сумочка, и эта ручка, в перчатке, около коралловых губ, кулачком. Теперь он, не замечая себя, бежал ей навстречу.
(1827)
В зимнюю стужу, за трактом , к длинной избе, в одной связи которой была казённая почтовая станция, а в другой частная горница, где можно было отдохнуть или переночевать, пообедать или спросить самовар, подъехали сани, все в снегу и инее, тройка довольно простых лошадей с подвязанными хвостами. На козлах саней сидел крепкий мужик в шубе, серьёзный и темноликий, с редкой смоляной бородой, покрытой сосульками, похожий на старинного разбойника. В санях стройный военный в большом картузе и в серой шинели с бобровым стоячим воротником, ещё чернобровый, но с белыми усами, которые соединялись с такими же бакенбардами; взгляд был тоже вопрошающий, строгий и вместе с тем усталый. Поверх шинели огромный белый тулуп, который он сбросил сам тут же, на сани.
— Направо, ваше превосходительство, — грубо крикнул с козёл кучер, и он, слегка нагнувшись на пороге от своего высокого роста, вошёл в сенцы, потом в горницу направо.
В горнице было тепло, сухо и опрятно: новый золотистый образ в левом углу, под ним покрытый чистой суровой скатертью стол, за столом стоял старец. Пристальный взор императора встретился с кроткими глазами, стоявшего пред ним Авеля. Государю сразу полюбился этот, весь овеянный смирением, загадочный старик.
- Честный отец, - промолвил император, - о тебе говорят, что на тебе почиет благодать Божия. Что видишь ты прозорливыми очами о роде моем во мгле веков и о державе Российской?
- Эх, батюшка-царь! – покачал головой Авель. – О судьбе державы было в молитве откровение мне о трех лютых игах: татарском, польском и грядущем ещё жидовском …
- Что? Святая Русь под игом жидовским? Не быть сему вовеки! – гневно нахмурился император. – пустое болтаешь, черноризец.
Хошь верь, а не хошь, не верь, а на престоле будет внук Павла, Александр II, тезка твой, Царем-Освободителем преднареченный. Крепостным свободу даст, а после турок побьет и славян тоже освободит от ига неверного. Не простят жиды ему великих деяний, охоту на него начнут, убьют среди ясного дня в столице верноподданной отщепенскими руками.
- Тогда-то и начнется иго жидовское?