Все эти строки из «Несбывшейся поэмы», из них и выросло стихотворение-реквием. Покоя не было, и одиночества, которое она ощущала в конце жизни, тоже. Была некая душевная успокоенность. А что касается одиночества, наоборот, её вдохновляло общение с двумя великими лириками того времени: Борисом Пастернаком и Райнером Мария Рильке. Перекличка трех мотивов, напевов, голосов в стихотворчестве двадцатого века. Весь май Марина была захвачена этой романтической перепиской. Круговая порука любви, чистоты, гениальности. Но это были не защищенные от жизни, ранимые существа. И они обрели друг друга в своем прекрасном мире поэзии. Взаимное понимание, можно сказать, телепатия, достигала такого апогея, что Пастернак разрывался и метался, рвался к Цветаевой. Борис с восторженностью писал, изливал свои чувства, он спрашивал Марину: ехать ли ему к ней тотчас же или подождать год, когда он поработает «со всем возможным напряженьем», дабы «вернуть истории поколенье, видимо, отпавшее от неё, и в котором находимся я и ты».
Мы не знаем, оценила ли Марина это письмо как вспышку заочной пастернаковской влюбленности, которая несколько отпугнула её, или же поняла заключавшийся в письме нравственный долг Бориса Пастернака, по отношению к иссякающей культуре своей страны. Марина убедила Бориса не ехать к ней, да, да, мой благородный читатель.
«Ты усадила меня за работу, - писал он Марине 8 мая (он работал в это время над «Лейтенантом Шмидтом»). – Давай молчать и жить и расти. Не обгоняй меня, я так отстал».
И Рильке для Цветаевой – «воплощенная поэзия», и поэтому «преодолеть» его невозможно; «явление природы, которое не любишь, а ощущаешь всем своим существом». Всё это она писала ему, Райнеру, и там же о Пастернаке: он первый поэт России, об этом знает она и ещё несколько человек.
Райнер Мария откликнулся на письмо Марины и радостно писал, что вжился в её письмо, в то, что она сообщила ему о своем детстве в Швейцарии, в Лозанне. И, как бы возвращая ей возвеличивание, назвал её силой природы, стоящей за пятой стихией. Марине были необходимы эти слова, к сожалению, безденежье было не редким гостем Цветаевых. И, видимо, поэтому, она в ответном письме, писала о смерти, о смерти Блока, Пушкина, о смерти поэтов. «Смерть любого поэта, пусть самая естественная, противоестественна, т.е. убийство, поэтому нескончаема, непрерывна, вечно – ежемгновенно – длящаяся…». Ещё рассказывала о своих детях, о муже, которого в прошлом звали «астральный юнкер» и который красив «страдальческой красотой».
Рильке также открывался Марине, писал о сокровенном, эмоциональный фактор зашкаливал: долгие годы затворничества и «чрезмерной отрешенности, насущных для творчества, привели, однако, к тому, что одиночество обернулось против него, уязвляя физически. О том, что врачи не могут распознать его недуг… О том, какое несчастье – разлад со своим телом, которого раньше не замечал и которое давало душе радость общения с природой. То была отнюдь не жалоба, а истинное стихотворение в прозе, исповедь, доверие.
***
«Сегодня вечером я зашла в сад. Начинался пастернаковский ливень – с особым запахом пыли и chevrefeuille – дивных цветов. Пахло собакой от моей матроски, кипарисом от трухлявого пня, умиротворенной пылью.
Дождь для пыли, как елей для бури».
Аля Ц.
«Итак, Райнер, это прошло. Я не хочу к тебе. Не хочу хотеть…»
Поэт, женщина, ребенок – все слилось в этом письме, на которое более умудренный и более отрешенный Рильке откликнулся моментально.
«Теперь, когда пришло нам время «не хотеть», мы заслуживаем отзывчивости», - писал он 8 июня и тем же числом датировал элегию, на которой поставил посвящение: «Марине».
И самое чудесное состояло в том, что в те дни, когда Цветаева писала Рильке слова: «В тебя! Не быть – Умереть!» - она работала над поэмой «Попытка комнаты», обращенной, летящей к нему (но, конечно, и к Пастернаку тоже), которую датировала 6 июня. В этой поэме цветаевский стих обрел то высокое косноязычие, невнятицу, в чем её будут потом упрекать многие. Её героиня как бы растворяется в разряженном пространстве лирики, ином – положительном – измерении. Свидание поэтов, о котором речь в поэме, происходит не в «косном», измеренном мире.
Стены косности сочтены
До меня. Но – заскок? Случайность? –
Я запомнила три стены.
За четвертую не ручаюсь.
Четвертая стена мнится автору спиной музыканта за роялем, письменным столом, стеною Чека (расстрелы на рассвете) и ещё многим; между тем её просто нет:
Три стены, потолок и пол.
Всё, как будто? Теперь – являйся!
ВОСКРЕШЕНИЕ
Проснувшись рано утром, В.И. бегом направился к зеркалу. Да, именно бегом. Ему снился длинный сон, в котором его украли из мавзолея и воскресили.
Так и случилось, в современной лаборатории, это чудо вполне возможно, воскрешение. Лишь бы был скелет в порядке. Оживили и нарастили мышечные ткани, настроили в унисон сердце с ядерными батарейками и клапанами из полибэстстеролоида. Печень и почки пересадили из неопознанных, попавших в авиакатастрофу. С потрохами поступили так же, только сразу удалили аппендикс.
