Однако положение на фронтах было таково, что ни о каком перевороте в ближайшее время не могло быть и речи. Объединенные австрийские и русские войска под командованием Суворова с каждым днем продвигались все дальше. Италия была потеряна для Республики. И Жубер, прежде чем выполнить роль «шпаги» в руках Сиейеса, должен был предстать перед страной в роли спасителя отечества. Он был назначен главнокомандующим и, не теряя времени, выехал в армию.
Через несколько дней французы и русские встретились у Нови. Завязалось сражение. И в самом начале битвы, в первые же ее минуты, Жубер, мчавшийся на коне навстречу врагу, был сражен – убит наповал шальной пулей. Суворов нанес сокрушительный удар французам. Они были вынуждены спешно отступать за Апеннины.
Поражение под Нови породило во Франции смятение, почти панику. С часу на час ожидали вторжения русских армий. Страшные известия приходили одно за другим; англо-русская армия высадилась в Голландии, а голландцы не только не преградили ей путь, но и перешли на сторону врага. Вслед за итальянскими дочерними республиками, уничтоженными Суворовым, рухнула и Батавская республика. В этой обстановке смятения, растерянности, страха власть правительства была иллюзорной, она равнялась нулю. Директория не только была окружена всеобщим презрением, но и сама себя чувствовала настолько беспомощной, что, казалось, искала любую возможность поскорее спихнуть кому-нибудь власть, каким угодно способом сойти со сцены. Баррас даже готов был призвать на трон законного монарха – только это, дескать, может заставить Павла I отозвать Суворова. Сиейес тоже считал, что без Людовика XVIII войны и волнения будут бесконечны, и его слова подтверждались самой жизнью в течение последних десяти лет. Ни крестьянам, ни буржуа, ни аристократам в эти десять лет не было покоя.
Но «шпаги» больше не было. Время шло. На переворот ни Сиейес, ни кто-либо другой не решались.
…Любимейшим занятием моего старшего сына была верховая езда. Да и лошадей он любил. Гнедого породистого жеребца, которого я купила ему в Париже, он снова назвал Нептуном и почти не доверял его конюху: сам чистил, кормил, седлал, словом, ухаживал со всей ответственностью. И даже купал его в речке, хотя Жану многие напоминали, что принцу заниматься этим вовсе не обязательно.
Нептун стал ему настоящим другом. Было забавно наблюдать, как Жан с ним разговаривает и как конь кивает ему в ответ. Я полагала, что это увлечение лошадьми – в крови де ла Тремуйлей. Я ведь тоже была от этого не свободна.
Жану явно нравилось, когда я за ним наблюдала: сидя в седле, он дефилировал передо мной, заставляя Нептуна идти то шагом, то иноходью, то переводя в аллюр, то пуская в полный карьер.
– Я запросто могу и без седла. Смотри, ма!
Видя искреннюю гордость у меня на лице, он начинал выделывать такие выкрутасы, что мой восторг сменялся страхом, и я, не выдержав, кричала Жану, чтобы он перестал.
Разгоряченный, румяный, сияющий, он подбежал ко мне.
– Ну, как, ма? Правда здорово?
– Просто замечательно.
– А вот увидишь, что будет потом! Я буду ездить лучше, чем даже господин герцог!
– Дался тебе этот господин герцог, – произнесла я, поправляя растрепанные волосы Жана.
– А что? Ты не веришь?
– Он же был в Индии, дорогой.
– А я – в Египте! Я тоже многое повидал!
Упрямо поблескивая синими глазами, он смотрел на меня, видимо, слегка обиженный моим недоверием, а я в этот миг невольно заметила, что с каждым годом он все больше становится похож на своего отца, Анри де Крессэ. Он становился просто точной его копией – те же глаза, те же темные густые волосы, нос, твердая линия рта, подбородок… «Пожалуй, – подумала я с опасением, – если бы Жана увидели люди, знавшие Анри, они сразу бы догадались, что это его сын».
Слава Богу, хоть характером он был в деда. Или, может быть, в прадеда – принц Жоффруа тоже был таким же упрямым и неистовым.
Сердце у меня защемило. Глядя сыну в глаза, я прошептала:
– Жан…
– Что?
– Жан, скажи мне честно… ты снова хочешь уехать с дедом?
Сейчас, в двенадцатилетнем возрасте, он был внимательнее и вдумчивее, чем два года назад. Он почувствовал и боль в моем голосе, и тревогу, и страх. И он уже не демонстрировал так своей радости.
– Ма, – спросил он, – а разве ты не хочешь, чтобы я уехал?
– Видишь ли, Жанно, я все-таки думаю, что твое место здесь. Ты скоро вырастешь, и ответственность за Сент-Элуа ляжет на тебя.
Он задумчиво ответил:
– Но ведь я хочу стать военным, а не фермером.
Я улыбнулась не слишком весело.
– Мама, ты не должна печалиться, – заявил он решительно. – Мне так больно, когда ты печальна; у тебя такие красивые глаза – большие, лучистые, и я не хочу, чтобы твои глаза плакали. Для меня твои глаза – самые-самые любимые!
Он сказал это горячо, взволнованно, и я была тронута.
– Дитя мое, но как же мне не печалиться? Ты мой старший сын, а мы так часто бываем разлучены.
– Мне надо учиться, ма. Я уеду в Итон и целый год буду сидеть над книгами. Так сказал дед.
– И никаких военных приключений не будет?
– Никаких.
Он испустил шумный вздох и, поразмыслив, добавил:
