Скачка полностью

Потом ей казалось: телефонный звонок ворвался в утреннюю тишину набатом тревоги, его звук тяжелой волной прошел по комнате, вывалился в открытое окно и заставил склониться вершины деревьев, мокнущие под ленивым дождем, но на самом деле все происходило буднично: Светлана только что закончила свой одинокий завтрак, выглянула на улицу, огорченно отметив, что за ночь нагнало низких туч, над домами было по-утреннему сумеречно, громче обычного шелест шин по асфальту, гуще запах цветущей под окном сирени; она подумала: не забыть бы зонтик — и уже направилась в прихожую, как подал голос телефон. Светлана сняла трубку, говорили с почты:

— Вам телеграмма. Можно прочесть? А бланк опустим в ящик.— И тут же с мягкой извиняющейся нотой: — Вчера приносили, да вас не было дома.

— Читайте.

Девичий голос дрожал, но Светлана чувствовала, как эта девочка старается четко произносить слова:

— Антона посадили, отправили колонию, срочно вылетай. Отец.

— Что? — спросила Светлана, хотя смысл услышанного уже открылся, но он показался слишком отстраненным, далеким от повседневных мыслей и забот, и она не могла его принять.

Почтовая работница начала снова:

— Антона посадили, отправили..

— Не надо,— перебила ее Светлана, чувствуя, как ослабла рука, держащая трубку.— Спасибо.— Она нажала рычажок и замерла: то был миг полного отупения. Светлана не могла сообразить, что же ей нужно делать, как поступать, мысль не нарождалась, возникали какие-то обрывки слов и тут же исчезали, пока у нее не вырвалось стоном: — Боже мой!

Это было как возврат в реальность, все стало выстраиваться в определенный порядок: коль отец дал телеграмму, то надо вылетать, и немедленно, можно позвонить в Третьяков, но с городом нет автоматической связи, и если примут заказ, то дадут разговор не ранее вечера. Она припомнила: где-то около одиннадцати есть самолет до областного центра, значит, следует позвонить завлабу, он еще дома, и хоть домой ему звонить неприятно, но предупредить надо, он оформит ей отлучку из института на несколько дней за счет отгулов...

А потом она, стремительно собрав вещи, мчалась на такси к аэропорту, тыкалась в разные очереди, пока все-таки не вырвала билет.

В сознании все более и более усиливалась тревога, потому что Светлана знала: если отец решился дать такую телеграмму, то какие-то неведомые ей события пришли к крайней точке, вызвав в нем несвойственное отчаяние. Это была не просто телеграмма, а зов о помощи. Ведь отец еще никогда не прибегал к такому средству.

Самолет взлетел, и теперь ничто не отвлекало Светлану, она откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза, чтобы углубиться в размышления и понять: что ее может ожидать в Третьякове?.. Беда с Антоном. Ну, допустим. Однако же Антон Вахрушев, человек, который согласно документам и ныне считается ее мужем, друг ее детства, одарен яростной честностью и попасть в тюрьму мог лишь по несчастному случаю или недоразумению... Она тут же усмехнулась: гадать о причинах несчастья смешно, когда нет даже намека на факт. Одно ясно — событие и в самом деле крайне серьезно, коль отец так требовательно позвал, посчитав, видимо, что только Светлана может помочь... Да, Антон ей не чужой. Ведь не так уж и важно, что в последние годы они отдалились друг от друга, но ведь было и иное время, когда она не могла жить без этого коренастого крепыша с веснушками на прямом носу, с необычно синими глазами. Она ни у кого больше не видела таких глаз, в них просматривалась глубина, иногда они даже казались черными, но со своим теплом, и не было случая, чтобы отливали холодным блеском; да и лицо у него было странное: казалось, щеки его грубы, но вот он улыбался, и ощущение это исчезало. Антон был таким чуть ли не с детских лет, и в характере его удивительно сплетались упрямство и нежность.

Господи, сколько же мальчишек гонялись за ней в третьяковской школе, она любила их стравливать, и они сворачивали друг другу скулы чаще всего в школьном дворе за сараюшками, где хранились негодные, отжившие свое парты и доски. Один дурачок пырнул соперника ножом, да хорошо — тот увернулся и лезвие вошло в ягодицу, повредив лишь мягкие ткани. Но тогда Светлана всерьез перепугалась да еще получила хорошую оплеуху от отца, а рука у него была увечная, пальцы кривые, и на щеке сразу появился синяк, она его сводила бодягой — опять же по рецепту отца. Он прикрикнул: много крутишь задом, до беды докрутишься. Конечно, и докрутилась... Только назовешь ли это бедой?

Антону ведь было не до нее, у него хватало своих дел, лез в математику, ковырялся в приемниках, читал о море, хотя и не видывал его никогда. Это сбил его с панталыку боцман Вахрушев. Она сама решила идти напролом. Так и сказала себе: «Сегодня!» — и кинулась к Антону, мол, отец просил искупать Ворона, он никому коня не доверял, только Антону, тот умел обходиться с лошадьми.