Но как мог он проигнорировать серьезность вызова? Его друг в Наббане выразился совершенно определенно: он сказал, что это веление Моргенса. Без Моргенса Тиамаку никогда бы не выжить в Пирруине, где он провел целый год, уж не говоря о том замечательном братстве, членом которого сделал его доктор. Как может он не выполнить той единственной просьбы, с которой к нему обратился Моргенс за всю его жизнь?
Жаркий воздух рвался в дом через окна, как голодный зверь. Тиамак сложил записку и засунул ее в ножны. Он должен заняться Чернильным Пятнышком. Потом он поразмыслит. Может быть, к вечеру станет прохладнее. Конечно, следует переждать еще день до отъезда, куда бы он ни направлялся. Следует ли?
Тиамак завернул тельце птицы в пальмовый лист, затем перевязал его тонкой бечевкой. Он прошел на ходулях через мелководье к песчаной косе позади дома, положил сверток на камень, окружил его корой и драгоценными кусочками старого пергамента. Направив молитву за упокой голубиной души Той, Что Ждет Всеобщего Возвращения, он с помощью трута и кресала поджег эту пирамидку.
Дым поднимался вверх, и Тиамак подумал, что есть что-то в этих древних традициях. Хотя бы то, что они занимают руки, когда мозг угнетен и страдает. На мгновение он смог отключиться от беспокойных мыслей о долге и ощутил странный покой, наблюдая, как дым уносит в последний полет Чернильное Пятнышко — в неровное серое небо.
Вскоре, однако, дым исчез, а пепел разметало по зеленой воде.
Когда Мириамель и ее спутники спустились по горной тропке на дорогу, ведущую к северному побережью. Кадрах пришпорил свою лошадь, оставив Динивана и принцессу позади. Утреннее солнце светило им в спины; лошади, которых привел Диниван, трусили, мотая головами и раздувая ноздри, силясь уловить ранний утренний ветерок.
— Эй, Падреик! — крикнул Диниван, но монах не отозвался. Круглые плечи его подпрыгивали вверх и вниз, капюшон был опущен, как будто он ехал в глубокой задумчивости. — Ну ладно, пусть будет Кадрах, — окликнул его священник, — почему ты не хочешь ехать рядом с нами?
Кадрах, который хорошо сидел на лошади, несмотря на свою тучность и короткие ноги, натянул поводья. Когда остальные двое почти поравнялись с ним, он обернулся.
— Тут у нас проблема с именами, брат мой, — сказал он, обнажая зубы в злой улыбке. — Ты называешь меня именем мертвого человека. Принцесса сочла нужным дать мне новое имя — «Предатель» — и окунула в Эметтинском заливе, чтобы закрепить его за мной. Как видишь, довольно сложно разобраться, не так ли, в этом, можно сказать, множестве имен. — С ироничным поклоном он ударил пятками по лошадиным ребрам и поскакал вперед, снова замедлив ход, только когда оторвался от них на значительное расстояние.
— Он очень разозлен, — заметил Диниван, глядя на его опущенные плечи.
— Ему-то на что злиться? — возмутилась Мириамель. Священник покачал головой:
— Бог его знает.
В устах священнослужителя фраза могла иметь различные значения.
Дорога на северное побережье Наббана блуждала между холмами и берегом Эметтинского залива, порой забегая вглубь, гак что коричневые склоны холмов вставали справа, заслоняя воду. Затем холмы снова отступали ненадолго, и обнажалась скалистая береговая линия. Когда троица приблизилась к Телигуру, дорога начала заполняться другим транспортом и пешеходами: фермерскими телегами, за которыми тянулись клочки выпавшего сена, разносчиками, несущими груз на шестах, группами деловито марширующих местных стражников. Многие прохожие, увидев на черном одеянии Динивана золотое древо и монашескую одежду его спутников, склоняли головы или осеняли себя знаком древа. Нищие бежали рядом с лошадью священника, крича: «Отец! Отец! Милость Эйдона, отец!» Если он видел действительно увечных, он совал руку в карманы своего одеяния и бросал им монеты. Мириамель отметила про себя, что каким бы увечным и убогим ни был каждый из этих нищих, почти ни одна монетка не успевала долететь до земли.
В полдень они остановились в самом Телигуре — широко раскинувшемся торговом городке у подножия холмов. Здесь они подкрепились фруктами и хлебом грубого помола, купленным на лотках на городской площади. Здесь, на перепутье торговых путей, служители культа не привлекали к себе особого внимания.
Мириамель нежилась на ярком солнце, капюшон ее был откинут, чтобы открыть лоб теплым лучам. Вокруг раздавались крики уличных торговцев и вопли обманутых покупателей. Диниван и Кадрах были поблизости: первый торговался с продавцом вареных яиц, второй с вожделением рассматривал товар виноторговца. Мириамель с удивлением ощутила прилив счастья.
«Просто так?» — упрекнула она себя, но солнце было слишком приятным, чтобы заниматься самоосуждением. Ее накормили, она целое утро вольно скакала на лошади, и никто вокруг не обращал на нее ни малейшего внимания. В то же время она чувствовала себя удивительно защищенной.
