«Все дело в погоде, – решила Мириамель. – Ненормальная погода, превратившая лето в тоскливый серый туман, когда холод пробирает до самых костей».
Она подумала об отце, одиноко сидящем в своей комнате, холодное чужое лицо, которое он иногда носил, точно маску, все чаще и чаще в последние месяцы ее пребывания в Хейхолте.
«Холодные кости и холодные сердца», – пропела она, когда граф Эдне вел свой отряд по скользким от дождя переулкам Винитты.
Около полудня Аспитис привел их в таверну, где Мириамель почувствовала, что ее слабеющий дух начал оживать. В обеденном зале с высокими потолками благодаря трем большим очагам было тепло и весело, но одновременно они наполняли воздух дымом и запахом жарившегося мяса. Многие решили, что это подходящее место, где можно неплохо провести время в такую отвратительную погоду, и от балок отражались громкие голоса посетителей. Хозяин таверны и несколько его людей точно угорелые носились по всему залу, со стуком ставили на столы кувшины с пивом и вином и одним быстрым движением забирали монеты.
В дальнем конце зала находилась примитивная сцена, на которой мальчишка жонглировал в перерыве представления – ногами, единственными конечностями, что у него имелись, под громкие шутки посетителей подбрасывал в воздух палки – изредка он останавливался, чтобы забрать причитавшиеся ему монеты, брошенные зрителями на сцену.
– Вы проголодались, прекрасная леди? – спросил Аспитис.
Когда Мириамель смущенно кивнула, он отослал двух своих солдат, остальные бесцеремонно прогнали от стола сидевшую за ним семью. Вскоре пара солдат вернулись с жареной ногой барашка, хлебом, луком и щедрым запасом вина.
Полная чаша вина и мясо быстро согрели Мириамель, она обнаружила, что утренняя прогулка вызвала у нее изрядный аппетит. Полуденный колокол едва успел прозвонить, как ее тарелка опустела. Она уселась на скамейке поудобнее, стараясь сдержать недостойную леди отрыжку.
– О, начинается кукольное представление, – сказала она. – Мы можем его посмотреть?
– Конечно. – Аспитис великодушно взмахнул рукой. – Конечно. Но вы меня простите, если я с вами не пойду. Я еще не закончил трапезу. К тому же пьеса будет про Усириса. Надеюсь, вы не посчитаете, что выказываю неуважение, но я видел таких пьес более чем достаточно – ведь я живу почти на коленях у Матери Церкви – и во всех вариациях, от великолепных до самых жалких. – Он повернулся к своим людям и показал, чтобы они ее сопровождали. – Не самая лучшая идея для хорошо одетой благородной леди оказаться без защиты в толпе.
– Я уже поел, – заявил, вставая, Кадрах. – Я также пойду с вами, леди Мария. – И монах последовал за охранниками Аспитиса.
Пьеса была в самом разгаре. Зрители, в особенности дети, верещали от восторга, когда куклы прыгали и колотили друг друга палками. Мириамель также посмеялась, когда Усирис обманул Крексиса, заставив его наклониться, после чего отвесил пинка злому императору, но скоро ее улыбка потускнела. Вместо обычных рогов у Крексиса было нечто, похожее на корону из оленьих рогов. Она не могла понять, по какой причине это вызвало у нее тревогу. И еще в голосе Усириса она уловила отчаянные, панические интонации, а нарисованные глаза куклы казались невыразимо печальными. Мириамель повернулась и обнаружила, что на нее мрачно смотрит Кадрах.
– Значит, мы строим маленькие плотины, – сказал монах, и его голос почти заглушил шум толпы, – пока вода вокруг поднимается все выше и выше. – Он сотворил знак Дерева на груди, перед своим серым одеянием.
Прежде чем Мириамель успела у него спросить, что он имел в виду, вой толпы привлек ее внимание к сцене. Усириса поймали и повесили ногами вверх на Дереве Казни, и его деревянная голова раскачивалась взад и вперед. Пока Крексис Козел толкал беспомощного Спасителя, из темноты появилась кукла в рваных обрывках красно-оранжевой ткани и начала жуткий танец, тряпки развевались, словно она горела. Ее голова была черной, лишенной лица шишкой, в руке она держала маленький деревянный меч цвета земли.
–
Император станцевал короткий радостный танец.
–
–
