С самого дня бегства из Хейхолта он перестал чувствовать себя хозяином собственной судьбы. Та Ночь камней, когда ему каким-то образом удалось против воли уловить отталкивающие мысли Прейратса и стать свидетелем ритуала вручения Элиасу жуткого дара — меча Скорбь — заставила его задуматься, является ли он хозяином собственного рассудка. Его сновидения стали такими явственными, что вышли за рамки обычного ночного блуждания разума. Сон в доме Джулой, в котором похожий на труп Моргенс предостерег его от ложного посланника, и Повторяющиеся видения огромного всесокрушающего колеса и белого дерева-башни среди звезд, — все эти видения казались слишком навязчивыми, слишком уж яркими, чтобы объяснить их просто хрупким сном. И еще: накануне ночью он слышал, как Прейратс разговаривает с каким-то неземным созданием, так ясно, как будто подслушивал у замочной скважины. Все это совсем не похоже на те сновидения, которые посещали его до этого ужасного года.
Когда Бинабик и Джулой повели его по Дороге снов, видения, пришедшие к нему тогда, были очень похожи на его сны, но еще более необузданные и сильные. Возможно, каким-то образом из-за того, что Прейратс восседает наверху или еще почему-то, в нем приоткрылась дверца, которая иногда выводит его на Дорогу снов. Это все похоже на безумие, но чего ждать от мира, в котором все перевернулось вверх ногами? Наверное, сны важны: когда он просыпается, такое чувство, будто ускользнуло что-то важное, но, к своему ужасу, он не имел представления о том, что они могут означать.
Жалобный вой Кантаки снова послышался сквозь завывание бури за стенами аббатства. Саймон удивился, что тролль не поднимается, чтобы успокоить своего скакуна, но храп Слудига и Бинабика звучал по-прежнему. Саймон приподнялся, решив впустить ее, потому что в ее голосе были одиночество и бесприютность и на улице было холодно, но вдруг почувствовал, как сковано его тело и он просто не может встать. Он пытался, но безуспешно. Его тело не слушалось, оно было как деревянное.
Вдруг невыносимо захотелось спать. Он пытался побороть сонливость, но она неудержимо тянула его вниз: отдаленный вой Кантаки затихал и ускользал назад — в непознаваемое…
Когда он снова пробудился, последние угольки догорали, и аббатство погрузилось в полный мрак. Холодная рука касалась его лица. Он задохнулся от ужаса, — воздух не проникал в легкие. Тело было налито свинцом, оно не в силах было двинуться.
— Хорошенький, — шептала Схоуди. Она казалась более темной тенью на фоне окружающего мрака, ее присутствие скорее можно было почувствовать, чем увидеть: нечто обширное и высокое нависло над ним. Она погладила его щеку. — Борода только начала расти. Ты хорошенький. Я тебя оставлю.
Саймон беспомощно пытался увернуться от ее прикосновения.
— Ты ведь им тоже не нужен, правда? — сказала Схоуди, сюсюкая с ним, как с младенцем. — Я это чувствую. Схоуди знает. Ты брошенный. Я это чувствую по тебе. Но я послала за тобой Врена не поэтому.
Она устроилась рядом с ним в темноте, сложившись, как палатка, из которой вытащили распорки.
— Схоуди знает, что у тебя есть. Я слышала, как это поет у меня в ушах, видела во сне. Госпоже в серебряной маске это нужно. Ее Красноглазому господину тоже. Им нужен меч, черный меч, и когда я его им отдам, они будут ко мне благосклонны. Они полюбят Схоуди и наградят ее подарками. — Она ухватила пучок волос Саймона полными пухлыми пальцами и резко дернула. Боль показалась какой-то далекой. Как бы в вознаграждение она нежно пробежала рукой по голове и лицу юноши.
— Хорошенький, — повторила она. — Дружок для меня и как раз моего возраста. Вот я и дождалась. Я сниму эти сны, которые тебя все время беспокоят. Я все сны прогоню. Я это умею, знаешь? — Она еще больше понизила голос, и Саймон впервые осознал, что затрудненное дыхание двух его спящих друзей прекратилось. Он подумал, не затаились ли они в потемках, желая прийти ему на помощь. Если так, то он молит их не медлить. Сердце его казалось настолько же лишенным биения, как его налитое свинцом тело, но страх пронзил его и бился в нем, скрытый как пульс.
— Они меня выгнали из Хетстеда, — бормотала Схоуди. — Моя собственная семья с соседями. Говорили, что я ведьма, что я налагаю проклятия на людей. Выгнали меня. — Она начала отвратительно всхлипывать. Когда она снова заговорила, слова ее были неясны из-за слез. — Я им п-п-показала. Когда отец заснул пьяный, я заколола мать его ножом, и вложила нож ему в руку. Он убил себя. — Ее смех был горек, но лишен раскаяния. — Я всегда умела видеть то, чего не видели другие, и думать о том, о чем другие не смели. Потом, когда долгая зима пришла и не уходит, я смогла делать многое. Сейчас я могу делать то, чего другие не могут. — Голос ее звучал победоносно. — Я становлюсь все сильнее. Сильнее и сильнее. Когда я вручу госпоже в серебряной маске и Красноглазому господину тот меч, что снился мне, то я стану, как они. Тогда мы с детьми заставим всех сожалеть…
