Но когда пастор посоветовал своему воспитаннику в будущем избегать посещений дома, куда наведываются египетские вояки, его наставления имели куда меньше успеха. Разумеется, то был глас самого благоразумия. Но противовесом благоразумию служили улыбка Асмы и все надежды на будущее, одаренные той улыбкой. От этого Таниос не отказался бы ни за какие блага мира.
Впрочем, рискованная тема, омрачившая его первую встречу с офицерами, в дальнейшем более не всплывала. В те два или три раза, когда Таниос еще сталкивался с ними у Рукоза, разговоры в основном вертелись вокруг превратностей войны, толковали о неизбежной победе египетского паши над оттоманским султаном и опять об отмене привилегий, но только феодальных, причем здесь особое внимание уделялось шейху Франсису и жребию, уготованному его усам.
Таниос снова не постеснялся выпить за эту забавную перспективу. Касательно вопроса о привилегиях он в некотором роде пришел к полюбовному соглашению с самим собой: надобно, мол, сохранить те, что относятся к выходцам из-за границы, но упразднить те, которыми пользуются шейхи. Это позволяло одновременно разделять тревоги пастора и надежды отца Асмы, да и отвечало его собственным наклонностям.
И в самом деле, разве между этими двумя типами привилегий не было природного различия? Если преимущества, предоставленные англичанам, в настоящее время — он это охотно признавал — впрямь служили ограничению произвола, то привилегии отпрысков знатных фамилий, из рода в род тяжким бременем ложившиеся на плечи покорного населения, не служили никакой вразумительной цели.
Сей компромисс был в согласии с его сердцем и умом, и юноша, выработав его, успокоился. Так успокоился, что даже не замечал еще одного различия между двумя типами привилегий, а между тем оно бросалось в глаза. Против иностранных властей офицеры вице-короля Египта были бессильны, они только и могли, что проклинать да поносить их спьяну. Зато против шейха они многое могли. Выщипать ему усы было куда легче, чем потревожить хотя бы волосок в гриве британского льва.
Было предначертано свыше, что несчастья, обрушившиеся на наше селение, достигнут чудовищных размеров, чреватых проклятием на наши головы, после смерти многочтимого патриарха от руки, ни в малой мере не приспособленной для такого рода преступлений.
Тридцать восьмой год был бедственным с самого начала: первого января разразилось землетрясение. Оно оставило следы и в памяти, и на камнях.
Селение неделями дремало под толстым снежным покровом, от снега тяжко провисали сосновые лапы, и ребятишки в школьном дворе увязали в сугробах выше щиколотки. Но погода в то утро стояла ясная. В небе ни облачка. «Медвежье солнце» — так у нас говорят, когда света много, а тепла нет.
Около полудня, чуть пораньше, послышался гул. Словно рычание поднималось из земных недр, но поселяне принялись пялиться на небо, перекликаясь от дома к дому. Может, это был отдаленный гром? Или лавина?..
Несколько секунд спустя — снова грохот, сильнее. Стены задрожали, люди повыскакивали наружу с криками: «Хазз! Хазз!» Некоторые бросились к церкви. Другие повалились на колени, где стояли, и стали громко молиться. Между тем третьи уже умирали под обломками рухнувших стен. Как припомнили потом, собаки не переставая выли с самого рассвета, да и шакалы в долине тоже, хотя обычно они помалкивают, пока не стемнеет.
«Тогда люди, которых несчастье застигло у источника, стали, — как говорит „Хроника“, — свидетелями ужасающего зрелища. Фасад замка треснул у них на глазах, трещина расширялась, будто стену резали гигантскими ножницами. Вспомнив случай из Священного Писания, многие поспешили зажмурить глаза, боясь, как бы их не превратили в соляные столпы за то, что они узрели гнев Божий».
Замок не рухнул в том году, ни одно его крыло не развалилось, если не считать той трещины, он даже не слишком пострадал. Впрочем, что примечательно, треснувшая стена стоит еще и поныне. Стоит вместе со своей трещиной, между тем как другие стены, как те, что были старее ее, так и те, что поновее, давно разрушены. А та все торчит среди сорных трав, словно беды, о наступлении которых она возвестила, за это пощадили ее. Или как будто весть, что она несла, все еще не до конца исполнилась.
В селении, напротив, недосчитались трех десятков жителей.
