Джорджина засмеялась. Перебравшись в этот город, она не разговаривала ни с кем, кроме сотрудников, но искушение попробовать свежие булочки было непреодолимым.
– О'кей, – неуверенно согласилась она. – Но только на несколько минут.
– На работу вам идти не надо. Сегодня воскресенье. Разве что вы священнослужитель. Но, надеюсь, это не так?
Она засмеялась.
– Нет, меня, скорее, можно назвать кулинаром.
– О-о-о! – воскликнул он, хлопая в ладоши. – Вы делаете художественные произведения из продуктов? Если я дам вам несколько яиц, сможете ли сделать мне из них яичницу высотой с Кенсингтон-палас?
– Конечно, если смешаю их с парафином, – серьезно ответила она, входя в квартиру.
Расположение комнат было зеркальным отображением ее квартиры, но преобразить ее стоило огромных трудов. Стены были в бледно-оранжевых языках пламени, а на драпировку окон пошли, наверно, сотни три метров на редкость красивого цветастого ситца. Мебель представляла собой эклектическое соединение различных предметов. Все они, должно быть, давно пришли в негодность, но их склеили и привели в порядок. Так что здесь было вполне уютно.
За кофе и булочками, которые в самом деле оказались очень свежими и вкусными, Бобби Макс сообщил ей, что он оформляет витрины у „Блумингдейла". За обстановку квартиры платить ему не пришлось; он купил лишь телевизор и стереоустановку. Кое-что подобрал на улице, притащил с работы – там эти вещи уже никому не нужны.
Они провели вместе почти весь день, болтая, смеясь и постепенно выясняя, что у них много общего. Оба были родом из небольших городков. Бобби родился в техасском захолустье. В местной парикмахерской стояло лишь одно кресло; Бобби там „совершенно не понимали". Оба интересовались искусством, но Бобби был более широко образован. Джорджина ушла от него во второй половине дня, чувствуя, что встретила родственную душу. В первый раз за всю ее сознательную жизнь она провела несколько часов с человеком, который, казалось, вообще не заметил, что она толстая.
Вскоре она окунулась в ту бурную жизнь, которая кипела в квартире Бобби. Он познакомил ее со своими друзьями, и время от времени она помогала ему устроить на скорую руку импровизированный ужин. В свою очередь Бобби повесил в ее квартире новые гардины и застлал пол ковром.
Однажды в воскресенье вечером он предложил ей пойти потанцевать.
Она с трудом скрыла изумление. С таким же успехом он мог бы спросить, не хочет ли она взлететь на воздушном шаре.
– Я не танцую, – буркнула она, примостившись в углу кушетки. Забившись туда, она одной из его шелковых подушек прикрывала свою расплывшуюся талию.
Убрав посуду на кухне, Бобби Макс вошел в комнату и, нахмурившись, уставился на нее.
– Танцуют все, – ровным голосом сообщил он. – Даже паралитики и дети. Тебе надо только решиться.
– Ты не понимаешь, – тихо возразила Джорджина. – Я ни разу в жизни не танцевала. Меня никто никогда не приглашал.
– Дорогая, – взвился он, – когда ты танцуешь с нами, тебе не нужен определенный партнер. У тебя будет три сотни партнеров, тысяча! Вот увидишь!
– Бобби, – грустно сказала она, – мне не в чем идти на танцы.
– Еще как есть! – обрадовался он. – Накинь на себя что-нибудь блестящее, а я ровно в полночь постучусь к тебе.
– В полночь! Да я уже буду спать, – запротестовала она.
– Только не сегодня. На самом деле, в полночь даже несколько рановато.
– И у меня нет ничего блестящего.
– Надень вот это! – крикнул он, с грохотом вываливая лед из формы в раковину.
– Что „это"? – с вызовом спросила она. У нее было лишь полистироловое широкое цветастое платье непомерного размера со сборочками у воротника и жакет такого же свободного покроя.
– Твою черную штуку с серебром. Джорджина задумалась. Черную штуку с серебром?
– Ох, Бобби, – вздохнула она, – да ведь это халат. Его можно надевать только дома. Я даже сплю иногда в этой тряпке. Выходить в нем нельзя.
Бобби поставил перед ней на столик высокий стакан охлажденного чая со льдом.
– Конечно, можно. Тащи его. Я покажу тебе.
Джорджина неохотно поплелась к себе и сдернула с крючка в ванной бесформенное одеяние. На него пошло несколько метров черной вискозы с серебряным люрексом. В нем не было ничего примечательного, кроме блестящей ткани и покроя, скрывавшего изъяны ее фигуры.
Когда она вернулась, Бобби уже расставил на столе набор косметики. На спинке стула висели разноцветные шарфы, боа из перьев и длинные ожерелья.
Подтащив кресло, он усадил ее.
– Сюда, – приказал он. – Сейчас мы создадим леди Лилит, королеву ночи.
Джорджина без возражений села, наблюдая, как Бобби Макс запустил обе руки в копну ее волос неопределенного цвета.
– Прежде всего мы их подкрасим. Затем заберем повыше, вот так, вот так. А еще, я думаю, сделаем челку.
– Постой, постой, – запротестовала она. – Я никогда в жизни так не причесывалась.
– Это я заметил, дорогая.
Часа через три была создана новая Джорджина. Взглянув на себя в зеркало, она разразилась слезами.
Бобби молча стоял у нее за спиной. Он инстинктивно угадал причину этих слез. Трансформация не разочаровала и не огорчила ее. Это были слезы радости.