И все, о ком он говорил, были его клиентами! Она попыталась представить себе, как реагировали бы все эти бедные идиоты, которые обманывали налоговое ведомство, своих жен и грабили людей, узнав, что их адвокат нашептывает ей на ушко. Ох, когда-нибудь она пустит в ход эти истории! В ней так и кипели замыслы. Не удивительно, что Ирв и Лолли Пайнс поддерживали столь тесные отношения. Этот человек – золотоносная жила.
Время от времени в течение обеда Бэби, извинившись, удалялась в дамскую комнату. Заперевшись в кабинке, она садилась на стульчак и торопливо делала заметки. Довольно скоро она стала прихватывать с собой один из тех маленьких диктофонов, что умещаются в сумочке.
Петра Вимс, эта сука, удавилась бы от зависти, знай она, какой информацией обладает Бэби. Она не могла дождаться момента, когда как бы вскользь упомянет кое о чем, а у Петры вытянется физиономия.
Она стояла в ванной с феном в руке, когда ей показалось, что звонит телефон. Выключив фен, Бэби услышала, как Ирвинг говорит автоответчику:
– Это я, сладкие мои титечки. Я только что пришел домой. И вот сижу тут, думаю о тебе, и Мистер Счастливчик стоит колом.
Лифтер „Тауэр Трамп" сидел возле лифтов, предназначенных для обитателей дома, задрав ноги на высокий мраморный мусорный ящик, когда появился Ирвинг. Лифтер вскочил.
– Добрый вечер, мистер Форбрац, – самым вежливым голосом сказал он.
– Как дела, Мэтью? – обронил Ирвинг, заходя в лифт и не трудясь выслушать ответ. Он бросил взгляд на часы. Уже третий час, Нива, конечно же, давно спит.
Он очень тихо открыл дверь и на цыпочках прошел по ковру к себе, заметив, что дверь их спальни в конце холла слегка приоткрыта. Там было темно.
Он поспешил в кабинет и прослушал автоответчик. Звонков было много. Он прислушался, не донесутся ли звуки из спальни, но тишину нарушало лишь тиканье антикварных часов на его столе и гудение кондиционера. Ирвинг бесшумно прикрыл дверь кабинета и сел в широкое кожаное кресло рядом с автоответчиком.
Два раза звонила Вивиан, настойчиво осведомляясь, куда он делся; „Уорлд" желал узнать, когда Мария Лопес сможет принять их репортера с Западного побережья и дать ему интервью. Адвокат Кико Рама из Лос-Анджелеса требовал, чтобы завтра Ирвинг был на месте.
Последним, к его удивлению, звонил Таннер Дайсон.
Ирвинг перемотал пленку и прослушал Таннера еще раз, не веря такой удаче. Ирвинг любил, когда хорошие вести приходят неожиданно: они гораздо приятнее тех, что подготовлены твоими трудами.
– Добрый вечер, Ирвинг, – произнес голос. – Говорит Таннер Дайсон. Прости, что беспокою тебя дома, но у меня спешное дело. Я хотел бы, чтобы ты представлял интересы моей жены в связи с небольшим издательским проектом. Не можешь ли завтра позвонить в мой офис?
Ирвинг долго сидел, улыбаясь в темноте и вспоминая о трогательной родинке на бедре Бэби. Представив себе густую растительность у нее на лобке, он убедился, что у него наступает эрекция. Он понимал, что уже поздно, но не мог совладать с собой: ему очень хотелось поговорить с ней.
Он снова прислушался, нет ли звуков из спальни, и снял трубку.
После четырех гудков включился автоответчик. Ирвинг знал, что она ответит, услышав, что это он. Он сложил ковшиком руку и сказал:
– Это я, сладкие мои титечки...
Этим вечером Нива выключила свет пораньше. Обычно она читала до возвращения Ирвинга, но поскольку в последнее время их отношения стали прохладными, она решила заснуть и не ждать его возвращения.
Они с Ирвингом стали отдаляться друг от друга после приема у Гарнов. Встречаясь, они вели себя вежливо, но сдержанно.
Тем не менее маленькие, но унизительные проблемы продолжали накапливаться. Все чаще звонили из магазинов. Позвонили из гаража в „Трамп Тауэр", попросив оплатить стоянку за июнь, июль и август. Все это было очень неприятно. У Ирвинга должны быть деньги. Практика его, похоже, процветает, судя по газетам и телевидению. Недавно его опять упоминали в „Курьере" в связи с историей этой сомнительной телезвезды.
Последняя неприятность обрушилась на нее в начале недели. Хильда Бернстейн, ее приятельница из отдела западноевропейской живописи XIX столетия, сообщила Ниве, что Ирва два дня подряд видели в „Ле Серк" с какой-то блондинкой. Оба раза муж Хильды, сидевший неподалеку, заметил, что Ирвинг так и увивался вокруг нее.
В лучшие времена Нива обязательно спросила бы у Хильды, что значит „увивался". Теперь ей не хотелось ни о чем спрашивать. Ей было слишком страшно услышать ответ.
Нива росла во власти постоянных страхов.
Ее психоаналитик однажды попросил ее записать все, чего она боится. Перечень занял несколько страниц. Начала она с самого главного. Она опасалась, что окружающие разлюбят ее, если она скажет или сделает что-то не то или не оправдает их ожиданий.