Как и большинство жилищ тех далеких времен, замок Вёльсунга был выстроен вокруг дерева, исполинского старого дуба, который Вёльсунг в честь жены прозвал дубом валькирий. Его могучий, в шесть обхватов, ствол поддерживал все здание, а вершина с далеко раскинувшимися ветвями пышным зеленым куполом подымалась над крышей. Между корнями этого лесного великана, на земляном полу замка, стояли длинные столы, на которых лежали зажаренные целиком туши оленей, вепрей и ланей, а подле — открытые бочки с пенящимся медом и крепкой брагой. Как только содержимое какой-либо бочки подходило к концу, слуги выкатывали ее из зала, а на ее место ставили новую. Хозяева и гости ели, пили и веселились, и только сама новобрачная была задумчива и печальна. Не по своей воле выходила она замуж. Ей не нравился Сиггейр, а за его вкрадчивыми, льстивыми речами она угадывала коварство и скрытую жестокость. Сигни с грустью думала о том, что скоро она навсегда расстанется с родным домом, расстанется с отцом, братьями, расстанется со старшим из них, Сигмундом.
Сигмунд и Сигни были близнецы. Они вместе родились, вместе выросли, и если Сигни превосходила всех красотой, то Сигмунд не знал себе равных по силе и мужеству. Многие даже предсказывали, что его слава скоро превзойдет славу его знаменитого отца. Сигмунду тоже не нравился Сиггейр, но он знал непреклонный характер старого Вёльсунга и потому молчал.
Уже немало старого меду было выпито, и порядком охмелевшие гости только что затянули своими охрипшими в походах голосами дикую, как вой морского ветра, воинственную песню викингов[3], как вдруг дверь в зал внезапно распахнулась, и на ее пороге появился неизвестный старик. На его голове была потрепанная широкополая шляпа, на плечах висел дырявый синий плащ, а в правой руке он держал огромный блестящий меч. У пришельца был всего один лишь глаз, но этот глаз сверкал таким умом, да и вся наружность старика была так величественна, что все невольно смутились и никто не осмелился даже приветствовать нового гостя обычным «добро пожаловать». Не обращая на это внимания, старик медленно и важно вошел в зал, прошел между рядами гостей и, подойдя к дубу валькирий, с такой силой воткнул в него меч, что он по рукоятку ушел в ствол.
— Я оставляю здесь этот меч, — произнес он, и его слова громко прозвучали в наступившей тишине, — в дар тому, кто сумеет его вытащить. И знайте, что лучшего меча никто из смертных еще не держал в своих руках.
Сказав это, незнакомец повернулся и, не оглядываясь, вышел из зала. Слуги Вёльсунга кинулись вслед за ним, но таинственный гость уже исчез, и никто не видел, откуда он пришел и куда скрылся.
Едва опомнившись от изумления, все, кто только был в зале, вскочили со своих мест и окружили дуб валькирий, в стволе которого тускло поблескивала золоченая рукоятка меча. Младший сын Вёльсунга уже было протянул к ней руку, но отец остановил его и, обращаясь к Сиггейру, сказал:
— Ты мой гость, дорогой зять, попытайся же первым вытащить этот меч.
Сиггейр покраснел от радости. Он был молод и силен и надеялся без труда завладеть подарком незнакомца.
«Если старик смог его воткнуть, то уж я, конечно, сумею его вытащить», — подумал он.
Однако надежды короля Гаутланда были напрасны, и, хотя он тянул с такой силой, что на лбу у него выступили крупные капли пота, меч не сдвинулся ни на волосок.
— Нет, видно, не рука простого смертного всадила сюда этот меч, не руке простого смертного его и вытащить! — сердито проворчал он, садясь на свое место.
Сиггейра сменил старый Вёльсунг, а того — сыновья и гости. Каждому хотелось испытать свою силу и получить чудесное оружие. Один за другим подходили они к дубу и один за другим смущенно отходили прочь. Меч словно прирос к стволу и не двигался с места.
Лишь один Сигмунд молчаливо стоял в стороне. Старый Вёльсунг заметил это и подошел к нему.
— Разве тебе не хочется завладеть таким прекрасным мечом? Или ты не доверяешь своим силам? — спросил он.
— Нет, я просто не хотел мешать другим, — коротко ответил Сигмунд.
Он подошел к дубу и, схватив одной рукой рукоятку меча, выдернул его из ствола так легко, будто вынимал его из ножен.
Все невольно вскрикнули, восхищенные исполинской силой молодого Вёльсунга. Не меньше восторгов вызвал и сам меч. Он был действительно великолепен. Испытывая его, Сигмунд вырвал у себя волосок и бросил на лезвие. Едва коснувшись меча, волосок распался на две части. Раздались новые крики восторга.
— Послушай, Сигмунд, — сказал Сиггейр, который все время с завистью смотрел на меч, — продай его мне. Я дам тебе за него столько же золота, сколько он весит.
— Если бы тебе подобало его носить, — насмешливо отвечал Сигмунд, — ты бы его и вытащил. Теперь же я не продам его за все золото, которое есть в твоем королевстве.
Король Гаутланда вздрогнул от обиды. Но он был достаточно умен, чтобы не дать волю своему гневу, и весело расхохотался, дружески похлопав Сигмунда по плечу.
— Ну, так носи его сам! — воскликнул он. — А мы выпьем за то, чтобы подвиги, которые ты совершишь этим мечом, навеки прославили твое имя!
