Перед церковью пышно цвели августовские розы. Шесть огромных кустов, по три слева и справа от входа, были усыпаны поздними, роскошными цветами. Ближе ко входу росли белые, тонкие, горделивые, дальше полыхали розы глубокого винного бархата, но щедрее всех цвели кусты роз оттенка темного золота. Джон замер, оглушенный их прохладным капризным ароматом. В жизни не видал он таких великолепных цветов. Воистину, то были розы из венка Мадонны. «Что, малыш, не хочешь ли сорвать?» – прострекотали за спиной. Невысокий, чуть выше Джона, старичок с совком в руке смотрел на него с веселым любопытством. «А сорвать-то нельзя, - хихикнул старичок, - каждая сосчитана, и все принадлежат Деве Марии». Джон, покраснев, попытался было объяснить, что он и не думал ничего такого, но старик, дернув плечом, уставился на него и спросил, не хочет ли мальчик помочь ему, отцу Инне, садовнику аббатства, коли уж имеет досуг стоять и пялиться на аббатские розы. Джону все равно было нечего делать, и он поплелся за старичком. Тот смешно по-воробьиному припрыгивал на ходу, одна нога была у него короче другой, кроме того, старик был горбат. Шли они недолго. У старой стены, в тихом и теплом солнечном месте в траве темнели глубокие квадратные ямы. В некотором отдалении от них Джон увидел несколько странных пучков голых стеблей, охваченных железными венцами. Корни у них были подрыты, неподалеку валялся острый кол, вилы и лопата. Монах, выставляя одно плечо высоко над другим, кивнул головой на окольцованные кусты и сказал: «Ну вот, сынок, пришли. Теперь ты хватай за стебельки, вон те, крайние, повыше пояска, а я подтолкну. Да смотри, держи хорошенько и сильно-то не тяни. Растения – они тоже боль имеют, если корни порвать. Осторожненько держи, как ребеночка». Джон непонимающе посмотрел на старика и вдруг остолбенел. Так вот зачем его сюда привели. Ледяной озноб прошил его до костей, обдал холодным потом. «Дедушка, - сипло шепнул Джон, - она же закричит. Нельзя же, дедушка!». Отец Инна оторопел, потом пристально вгляделся в посеревшее лицо Джона. «Ох мангельвурцер! Да ты что ж, Сильвестру ученик, что ли?» Джон судорожно кивнул. «Ты что ж, думаешь, старый Инна тебя вместо собаки привел?» Джон дерзко взглянул в сморщенное глумливое личико монаха и кивнул еще раз. Старик не выдержал и расхохотался, заливисто и высоко, почти с привизгом. «Да ты хоть раз мандрагору-то видел? – заливался он. - Умник, тоже! Пионы это, сынок, пионы! Помирать ить собрался, охти мне!» Джон стоял дурак дураком, не зная, от чего ему зареветь – от обиды или от облегчения. Отсмеявшись, отец Инна стал серьезен, перекрестил Джона, себя и кусты, подвел мальчика к голым неопрятным стеблям, торчавшим из земли, и показал, как надо держать. Сам взял в руки вилы, бережно подвел их под кусты, откуда торчали корневища, облепленные комьями земли, и с криком «тяни легко», резко нажал на рукоятку здоровенных вил. Куст вывернулся из рыхлого газона и остался в руках у аптекарского ученика. Ни крика, ни смертельного плача, только некрасивая метелка, облепленная землей, валяется на лужайке. Отец Инна просиял, захлопал в ладоши и стал хлопотать возле куста, очищая корни, вынимая лишние травинки. Джон с любопытством заглянул ему через плечо. Нет, ничего похожего на альрауна и вправду не было. «Не веришь? - хитро усмехнулся отец Инна, осматривая пион. – Эх, грамотей! Кто ж мандрагору-то днем копает! И прутьев у ней нет никаких, лопух и лопух. Только что цветет красиво, лиловым. Да и не кричит она. Враки все, я рвал, так уж знаю. Дурачит тебя Сильвестр!» «Не только отец Сильвестр, - обиделся Джон. – Мне отец Мельхиор тоже рассказывал». Вынув острый нож из холщового кошеля, старик обрезал старые худые корни, оставив лишь самые сочные, здоровые. «Ну так оба и дурачат, - спокойно парировал старый садовник. – помогай-ка лучше, мангельвурцер. Кол подай». Отец Инна распоряжался, как военачальник в битве, как аббат на торжественной мессе, как… как Сильвестр в аптеке. Не подчиниться Джон не мог. Он крепко ухватился за куст, и острый кол пронзил путаницу корней. Точным движением отец Инна вогнал острие в середину беспорядочных обрезанных стеблей, мясистых корешков, целого подземного гнезда, и огромный куст разломился пополам. Одним взмахом ножа садовник ловко раскроил каждую половинку еще надвое. Потом они с Джоном присыпали срезы толченым углем и отправились сажать кусочки пиона в ямы подле стены. «Бережно, бережно, сынок! - покрякивал отец Инна, - глазки ему береги. Вот они, красненькие, в них вся витальная сила . Это у нас багряный, рдеет, что твой плащ у святого Георгия, а вот сейчас белые рассадим и передохнем». Джон держал кустики, пока отец Инна припорашивал их землей и питательной смесью, ведрами таскал воду из недальней бочки, чтобы дать напиться саженцам, зарывал безобразные ямы, оставшиеся на месте старых кустов, и слушал, раскрыв рот, бесконечные рассказы отца Инны про лилии, несущие на себе слова небесной молитвы, про липу, зацветшую среди зимы, чтоб почтить умирающего святого, про цветок граната и три кольца роз, подарок Деве Марии от архангела Гавриила. Так и нашел его Готлиб, проходивший мимо и поздоровавшийся со старым садовником. Джон, перемазанный в земле, пару раз облившийся водой, даже не заметил, что прошло несколько часов, что его выходная рубаха превратилась в грязную тряпку, что все это время он ни разу не вспомнил о Мельхиоре.