Мы сидели за чаем, вечером, у моей подруги Мещерской, что работала концертмейстером. Котик играл нам на рояле свои ранние гармонизации, которым не придавал значения. Он равнодушно выслушал наши похвалы, но на вопросы хозяйки дома, изысканной пианистки, ответил вразумительно и терпеливо, Котик казался усталым.
-- Оппять ббыл царем! Эттим ссамым, Федором Иоаннычем, что ли... Не-иннтересно! И заччем им это поннадобилось? Каккой я ццарь? Онни говорят мне: "Ты типаж (это что такое?). Да! Великолепный, ты же рро-дился ббыть Иоаннычем этим, и наружность твоя, даже и грима не надо"! Нно ведь у них совсем никкуда негодные колокола, я на них совсем не могу играть. Три-четыре колокольчика -- и все! Если б один большой был -- хотя бы благовест можно, а то... А они говорят -- нам трезвон надо! Мы, говорят, тоже попросим у Наркомпроса колокола, только играй! Вся Москва, говорят, на спектакль приддет, понимаешь? Но я им сказал -- нет, хватит! А колокола пусть даст на мою колокольню Наркомпрос! И я ушел.
Лицо его подернулось тенью -- и он заговорил вдруг быстро-быстро, но не по-русски, а на языке вполне непонятном; раздражение слышалось в интонациях. Пораженно глядели мы друг на друга, ничего не понимая.
"По-армянски, -- мелькнуло в моем мозгу, -- отец -- армянин, и, может быть, в его детстве..."
Заливчатый детский хохот вывел нас из смятенья. Это хохотал сын подруги, маленький Туля, в восторге от неожиданности. Он восхищенно уставился на чудного гостя, не слушая увещеваний матери. Легким румянцем подернулось ее лицо; глаза, мягкие, под тяжелыми веками, смотрели на Котика, силясь понять происшедшее. Но он, уже придя в себя, тоже смеялся, кивая ребенку, и, покраснев тоже, -- извинялся.
-- П-простите! Я -- заббылся -- ппростите! Этто со мной ббывает, я, иногда волнуюсь, наччинаю говорить слова -- обратно, не как в книгах печатают, а -- наоборот... Этто все из-за этих -- актеров, -- сказал он с нескрываемым недовольством, -- я ввас перепугал, простите...
Но Туля не унимался.
-- А как вы это делаете? Я тозе хоцю так! -- кричал он в необычайном возбуждении. -- Как? Как?
Конец вечера прошел мирно, обыкновенно. Котик держал себя как самый простой гость, если не считать того, что звал нас вместо имен и отчеств -нашими тональностями, но к этому мы уже привыкли.
На другой день к острому интересу моего сына Андрюши, большого мальчика, Котик сидел на диване, обложенный со всех сторон фотографиями, и, перебрасывая их, ничего не спрашивая, нисколько не интересуясь, кто это, называл тональность на них изображенных людей. (Что же это за слух? Что за мозг? -- думала я, поражаясь все больше и больше, -- и какая уверенность!)
Я следила за быстрыми его движениями -- влево от него на диване уже лежала груда просмотренных фотографий. Сейчас он перекладывал картонные странички маленького выцветшего бархатного альбома -- и каждый раз, как встречался -- в любом возрасте -- Андрюшин отец (ребенком ли, в гимназической форме, взрослым ли, где только с трудом можно было поверить, что это тот же человек), Котик называл его Си 12 диезов. Как было любопытно, что младенческие любительские снимки сына Андрюши (о котором цвело убежденье, что он на меня похож) Котик неизменно именовал близкой отцу тональностью: "си 21 бемоль"... И отец мой, Иван Владимирович, каждый раз оживал под пальцами Котика -- стариком ли, студентом, пожилым, в разных костюмах, с лысиной, с русыми волосами, даже очки не всегда присутствовали на фотографиях -- и это среди множества других лиц -- все в том же "до 121 диез"...
Но к концу вечера в Котике проглянула усталость. Он ушел, пожав нам руки, сказав, что пойдет спать, а завтра явится к нам в гости со своим новым детищем, первым из переданных ему Наркомпросом колоколов.
И каким веселым, ожившим он пришел к нам -- легко, как игрушку, неся свой "соль диезик"!
-- Оддин пуд и семь фунтов всего, -- сказал он, ставя его на сиденье Андрюшиной парты, -- я увверен, что в нем, в его сплаве, есть серебро! Да, да, иначе не было бы в нем таккого ззвучания, вы только послушайте!
Он поискал, чем бы, -- и, схватив Андрюшин напильник, с которым тот мастерил что-то, небольшим размахом отведя руку, ударил гостя-колокол.
-- Слышите? -- вскричал он в восхищенном волнении, отскочив в сторону, чтобы лучше слышать. На лице его было блаженство. Серые глаза моего сына были устремлены на Сараджева с неменьшим возбуждением, чем накануне глаза Тули. А по комнате несся, утихая, но еще вибрируя и становясь все нежней и неуловимей, легкий, радостный, о себе заявляющий звук серебра!..
-- Котик, -- сказала я, -- можно вам задать вопрос о том, что, по-моему, даже важнее, чем рассказ о любимых колоколах ваших, это так трудно определять, тут вас мало кто поймет, может быть, какие-нибудь мастера, которые знают тайны сплавов, пропорции, они -- да. Но вот могли бы вы определить слух ваш? Знаю, сколько вы. слышите в октаве звуков, и знаю, что это пытались проверить, и недостаточно удачно. Но, может быть, когда-нибудь в будущем, когда будут более совершенные приборы...
